Зачем нам Бабченко, если мы в Израиле

UPD Аркадий Бабченко жив. Покушение на убийство было инсценировкой для задержания преступной группы, которая готовила покушение на журналиста.

Когда стало известно, что в российского журналиста Аркадия Бабченко стреляли, я написала об этом в Фейсбуке. И первым комментом кто-то отозвался: «Кто это такой, и какая нам от этого важность, если мы живем в Израиле?» Я никогда не реагирую резко в публичном пространстве. Я даже не баню почти. Но тут было так тревожно и страшно (о том, что Аркадий умер, стало известно спустя 5 минут), что сложно было сдержаться. И нет, не спасая того, кому хотелось сказать резко, а себя – чтобы потом не было стыдно за резкость, я просто нажала на кнопку «в бан».

Прошло почти полсуток. И я все время кручу в голове этот вопрос, отвлекая себя от боли: почему мы уезжаем, но не уезжаем ведь до конца. Почему смерть Аркадия Бабченко сбила с ног почти всех в моей френдзоне, хотя большая ее часть уже давно израильская. Почему каждый раз, когда там небо падает на землю, мы тоже оказываемся под этой плитой.

Есть те, у кого, конечно, готов ответ: мы – недоевреи, у нас прореха в национальном самосознании, мы вообще переехали за колбасой и морем, а в Израиле нам это выдают по факту рождения, потому и приперлись. А реагируем все равно на то, что там, а не на то, что здесь. Все бы хорошо, но вот мои друзья, привезенные сюда детьми многие годы назад, тоже реагируют. И в целом так же, как я. Просто с кем-то из участников тамошних процессов я успела познакомиться лично, в каких-то процессах поучаствовать, что-то прожить изнутри. А выросшие здесь мои ровесники учились здесь в школе, служили в армии, но все равно проваливаются каждый раз то в Кемерово, то в Бабченко, то в Серебренникова, то в Сенцова. И как бы ни пытались мы отмахнуться от этого, не работает ведь ничего. И как бы ни призывали нас те, кто вроде бы отмахнулся (на русском языке призывают, надо сказать), отказаться от «гойского» и «галутного», да бросьте.

В первый год своей жизни в Израиле я много общалась с репатриантами не из России – сначала в ульпане, потом на курсе малого бизнеса и рынка труда. Америка Южная и Северная, Франция, Германии даже чуть-чуть. Все они приехали, потому что хотели жить в Израиле. Большинство соблюдают традиции сами или выросли в соблюдающих семьях. Кто-то потом возвращался, поняв, что любовь не всегда преобразуема в брак. Но никто из моих коллег-репатриантов из не-постсоветского пространства не говорил о стране исхода так, будто мосты сожжены. Или их хотя бы ужасно хочется сжечь. Жизнь в Израиле не означала для них смерть того, из чего состояли они до переезда. Может быть, поэтому и иврит им давался легче – не через отрицание, а как новый скилл, добавочная стоимость их целостного я, кайфовый challenge, аналога этого слова даже нет в русском языке.

А у нас болит. Так болит, как у пережившего смерть или развод родителей в детстве, и теперь всегда кажется, что бросят. Так болит, как у прошедшего через насилие в семье, и теперь все время ждешь, что ударят. Так болит, словно предавали, изменяли, бросали снова и снова, и ты в новых отношениях снова ежеминутно этого ждешь. Жизнь в России (СССР до перестройки) – опыт коллективной травмы. Я только спустя три года после репатриации перестала бояться «ментов», перестала смотреть на любого чиновника просительно, втянув голову в плечи, перестала оглядываться, идя после заката солнца одна по улице. Мы прожили (или как-то переняли у родителей) сотни страхов, надежд и разочарований. Мы прошли с нашими бабушками и дедушками ту войну, в которой одинаково страшен был и тот, кто перед тобой на танке, и тот, кто дулом тычет тебе в спину. Нам ребра впиваются в легкие, когда всплывает вдруг портрет Сталина на винных бутылках в магазинах израильской провинции. Мы пережили самую горькую, самую безнадежную форму любви – не взаимной любви к стране, которая убивала и унижала. Убивает и унижает. Будет убивать и унижать.

Зачем нам и правда Аркадий Бабченко? Почему солнечный сегодняшний израильский день для кого-то из нас черно-бел? Почему он многих так злил, а сегодня они о нем плачут? Потому что он вот это все говорил – об этой невзаимной, ожесточающей, немыслимой любви. Такой, от которой хочется сдохнуть, но очень хочется жить и верить, что полюбит, сжалится, пустит хоть на коврик переночевать, по краешку пройти, не перемелет в труху, не сгноит, не выстрелит в спину. Или просто отпустит в другую, далекую жизнь. Не убив. Не отпустила.

Смерть Аркадия – снова тригер, ретравматизация, новая старая боль. Мы не сможем избавиться от нее, как бы ни любили Израиль и свой в нем солнечный день. Бороться с этим бессмысленно. Так же бессмысленно, как когда-то глупо было заставлять евреев креститься и перестать быть евреями. Человек так устроен – он состоит из племенного и личной истории. В моей личной истории 37 лет жизни там против 3,5 лет жизни здесь. В нашей общей – тысячи лет жизни там против 70 здесь. И хотя мои 3,5 года здесь оказались насыщеннее, счастливее, горше, страшнее и при этом радостнее, чем предыдущие 37, перепрожить те почти сорок уже никогда не удастся.

СПРАВКА

Аркадий Бабченко — российский журналист и писатель. Участвовал в обеих чеченских войнах. Работал военным корреспондентом в российских изданиях. Один из самых яростных критиков российской политики на Украине и внутри страны. В 2017 году вынужден был покинуть Россию в связи с угрозами, поступавшими в его адрес. В апреле 2017 поселился в Киеве, работал на телеканале ATR ведущим программы «Бабченко. Prime». Застрелен 29 мая 2018 года на пороге своей киевской квартиры, где проживал с женой и дочерью. У Бабченко остались жена и семеро детей, шестеро из них приемные из российских детдомов.

Редакция Шакшука.ru выражает глубокие соболезнования семье и близким Аркадия Бабченко. И всем нам.

Алина Ребель

Я журналист. И писала всегда про разное: про медиабизнес, про телевидение, про кино и про книги. Но потом написала две книги про евреев. И с тех пор про евреев мне писать как-то роднее всего. Замужем, у меня растет сын - первый в нашем роду настоящий сабр (коренной израильтянин).