Язык для жизни

Вот вроде бы такая обычная вещь — язык. Разная, каждый пользуется, как может, а слышит и вовсе что-то свое. Но есть в каждом языке формулы, которые определяют настроение языка, а с ним и реальности, в которой этот язык создает смыслы.

Когда начинаешь учить иврит, кажется, что он не так уж богат по сравнению с «великим и могучим». И оттенков немного, и синонимами бедноват, и структуры какие-то уж очень математические. Но когда начинаешь жить внутри этого языка, видишь, что смыслы, заложенные в иврит, гораздо больше про жизнь, чем разнообразные русские синонимы. Первым делом узнаешь выражение «осим хаим», что дословно переводится как «делать жизнь», а означает «получать удовольствие от жизни», «наслаждаться». Это и сиюминутное «Чем занят? — Кайфую — делаю жизнь», и повседневное: «Как поживаешь? — Кайфую. Делаю жизнь». Не проживаю ее, не пру ее, «как рояль на седьмой этаж». Делаю ее, создаю. Наполняю радостью, удовольствием, ловлю лучи солнца, потягиваю вкусный кофе в лежаках у моря, наблюдаю за тем, как плещутся в прибое дети. Делаю жизнь — создаю ее и впитываю ее приятное.

Дети, правда, говорят иначе. И детям говорят иначе. Тут слово «кейф» (созвучное с привычным нам американизмом, но заимствованное из арабского) рассыпано по речи, как желтые хризантемы по прибрежным сопкам. «Эйзе кейф леха!» — восклицает на детской площадке здоровенный папаша, раскачивая на качелях хохочущего годовалого карапуза. «А йом еш ли йом кейф!» — сотни раз повторяет любимый телеперсонаж всех маленьких израильтян Юваль Мевульбаль (это я тут к израильскому ТВ пристрастилась, подключила Селком TV, потому что хотелось и израильских каналов побольше, и детского всякого). Кайф во всем, в каждой минуте. Его создают для ребенка изо всех сил — веселят, развлекают, раскачивают на качелях до восторженного визга. И подсказывают — кайф! «Тебе кайфово, здорово, наслаждайся, дыши!»

Мы с сыном смотрим мультики на иврите. Он — потому, что ему пока все равно, я — потому, что именно так когда-то выучила английский. Настоящий, правильный, но при этом живой, про здесь и сейчас, а не про London is the capital of Great Britain. Я ловлю выражения, и мой внутренний филолог приплясывает от удовольствия. Все эти местоименные окончания, которые сводят с ума в учебниках, вдруг обретают смысл. Это не безличное почти «пойдем со мной», это прекрасное «ити» — образованное от «им» — «с» и как бы «я», к которому присоединился паровозик из друзей. Это не формальное «мой брат» — это нежное «ахи», в котором «ах» — «брат» — прирастает нежной принадлежностью. Меня трогают «эйн ма лаасот», — с ленцой так, с левантийским спокойствием, без отчаяния. Ну, ничего не поделаешь, ну так и нечего волноваться. Вместе с ивритом научаешься этому левантийству и избавляешься от языковой надменности. «Мотек» («сладкий»), «хамуд» («милый»), «буба» («кукла») — эти комплименты по-израильски не звучат пошло и панибратски. И когда мне вслед говорят «хамуда», я не озираюсь раздраженно — «Пристают!» — улыбаюсь.

И что-то из далекого детства, что-то удивительно нежное в привычке называть друг друга «мамеле» — «мамочка». Так зовут родители детей, подруги друзей, продавщицы покупателей. «Мамеле» — почти забытый, расстрелянный, превращенный в пепел концлагерей идиш тает нежностью под ближневосточным солнцем.

Полгода назад у меня умер муж. Было невыносимо. И холодно, несмотря на жаркое солнце. Было страшно. Не хотелось «лаасот хаим», этого самого «хаим» вообще не хотелось. Мне говорили много слов. Хотя как сложно подобрать слова, которые не звучали бы ни пошлостью, ни формальностью. Потому что «мои соболезнования» или «держись» вызывают раздражение и чувство неловкости у того, кто сказал. Словно отмахнулся формальностью, галочку поставил, отметился. Хотя говоришь искренне, но не находишь слов. Только формулы. А потом я вслушалась в то, что говорили мне израильтяне. «Леhиштатэф бэ цаарех» — так переводится на иврит наше российское «соболезновать». Дословно — присоединяюсь к твоему горю. Конечно, для тех, кто говорит на иврите от рождения, словосочетание это потеряло изначальный смысл и звучит не менее формально, чем для нас «соболезную». Но ведь есть и еще одна формулировка. Которая, как ни странно, по капле отогревала меня, обледенелую. שלא תדע עוד צער. Дословно это переводится как «чтобы тебе больше горя не знать». Это не просто сожаление о случившемся – это задел на будущее, в которое больной своим горем человек совсем не верит. Обещание почти — будет завтра, а в нем тебе пожелали не знать больше горя. Вдруг сбудется? Ну вдруг? И спокойное следом: «אלה החיים» —  это жизнь», понимаешь? Это жизнь. И смерть тоже часть жизни. Но надо жить. И не просто жить — «осим хаим», помнишь? Именно поэтому. Потому что часть жизни здесь всегда смерть. И это не повод для отчаяния, это причина кайфовать каждую минуту, пока смерти нет.

 

Алина Ребель

Я журналист. И писала всегда про разное: про медиабизнес, про телевидение, про кино и про книги. Но потом написала две книги про евреев. И с тех пор про евреев мне писать как-то роднее всего. Замужем, у меня растет сын - первый в нашем роду настоящий сабр (коренной израильтянин).