Воздушная тревога. Пробежка. Бомбоубежище. Обратно

К Судному дню, к Йом Киппуру, Израиль готовится с размахом. За несколько дней до праздника к супермаркетам уже не подъехать. Хотела написать «не подойти», но это было бы исторической неправдой. Пешком тут никто в магазины не ходит, потому что ту кучу продуктов, которую израильтянин покупает на один день, унести невозможно. Такого количества рук ещё ни одна технология не придумала.

Народ сметает с полок всё, и даже больше. И не без оснований. Те, кто соблюдают пост, должны наесться до поста и после него. Те, кто не соблюдают, должны запастись продуктами и до упора заполнить свои желудки. Потому как больше-то всё равно в этот день делать нечего.

Соблюдающие пост — это верующие люди. Им проще. Они чётко знают, как себя вести. Делать ничего нельзя. То есть вообще ничего. А нужно только молиться, искупая вину и прося прощения. Схема очень простая.

Не соблюдающим сложнее. Потому что надо всё время придумывать себе занятия. «Автобусы не ходют, метро закрыто, в такси не содют». Это Высоцкий о Судном дне в Израиле. Можно только на велосипедах или пешком. Но это не для ленивых.

Я с утра позавтракала и встала к окну. Ничего нового я там не увидела. В лёгком тумане озеро Кинерет и Голанские высоты, которые не одно тысячелетие тут простаивают и, даст Бог, ещё простоят. И всё это на горизонте. А крупным планом наши достижения — бесшумная дорога, неподвижные машины, вечно одинокие деревья и вечно голодные коты. Да, и гуляющие люди, которые не ленятся и наматывают круги, занимая себя таким образом. Но их было немного. Поэтому мёртвую тишину, образовавшуюся в результате человеческих усилий, ничего особенно не нарушало.

Так о чём же при таком раскладе размышлять? Ну, о вечном, конечно. О чём же ещё? Тишина — это мир. За Голанскими высотами Сирия — там война. Нехитрое такое умозаключение.

И тут я как раз вспоминаю историю про войну и мир. Нет, Толстого мы трогать не будем. История реальная и не такая уж исторически далёкая. Всего лишь десятилетней давности.

Обычным июльским утром, в предвыходной четверг, при температуре воздуха под сорок еду я на своей машине из города Тверия, где живу, в город Цфат, где работаю. Навигатор не нужен. Дорога до каждого бугорка знакомая. Минут сорок езды. Работа у меня пыльная. Бухгалтерский учёт. Причём всё на мне. И зарплата, и остальное. А ещё каждого 15-го — налоги. Но сначала интернет.

Новости с утра в одном списке с кофе, звонком близким родственникам и припудриванием носика. Без этого начинать работу нет никакого смысла. И прочитала я в новостях, что в городе Нагария (это на границе с Ливаном) погибла женщина. Удар ракеты пришёлся на балкон, где она стояла. Такие новости в Израиле не новости. Теракты у нас — дело обычное. Правда, вот такую историю, чтобы ракета из Ливана залетала на балкон и убивала, я не могла вспомнить. Поэтому и задумалась. Но ненадолго. У меня налоги. В это время ко мне не подходи. Я сосредоточена и агрессивна. Налоговая служба ошибок не прощает.

Проходит пару часов. Забегает в офис главный инженер нашей строительной фирмы Толик из Гомеля. Он не верующий. На его лице без долгих поисков можно найти следы советской армейской дисциплины, на ногах обнаружить болгарские кожаные туфли. Хозяин компании Саша из Львова встречает его дружеской улыбкой. Саша, он же Исраэль, ортодоксальный еврей. У него всё на месте: кипа, пейсы, белый верх — черный низ. И отсутствие кожаных болгарских туфель. На нем бы они смотрелись не так органично, как на Толике. Кстати, отец Саши — зубной врач, мать — певица, в 70 лет ещё позволяющая себе короткую юбку, — долго не могли смириться с падением их Саши в религиозную пропасть. Но сделать они так ничего и не смогли. Пришлось принять как должное.

Толик и Саша дружат и работают вместе, а вот Судный день проводят по-разному. Толик пьёт водку и закусывает. Саша, он же Исраэль, молится. Каждый искупает грехи по-своему. Толик любит подчеркнуть, что его дедушка был раввином. Подчеркивает он это больше для друга, которому с этим знанием, как Толику кажется, будет легче с ним дружить.

Забегает внук раввина в офис, ноги в болгарских туфлях подрагивают, заикается. И объявляет он нам всем, что на горе Мирон ( а это в нескольких километрах от Цфата ) рвутся ракеты. Мы тут сидим не глухие, слышали какой-то грохот, но не придали этому серьёзного значения. Соседи у нас буйные. Может, где-то балуется у себя в песочнице, демонстрируя нам «пиф-паф-ой-ой-ой», никто ж не знает. Но после крика души Толика я приподнялась со стула, подошла к окну и, ничего не обнаружив, вернулась за стол. У меня налоги.

Саша, он же Исраэль, руководит строительством не один. Ему в этом помогает местный израильтянин Игаль — седой, крепкий мужик с африканским загаром, который он получил не от мамы с папой, а заработал потом и кровью в Нигерии, где строил дорогие не своему сердцу, но местному кошельку, дороги. Он стоял в коридоре, расставив ноги, не просто так. Игаль стоял и думал, как ему правильнее поступить. Послушать жену-адвоката, которая уже успела позвонить и прокурорским голосом дать ему понять, чтобы он срочно ехал домой в Тель-Авив, где никаких ракет не видно и не слышно. Или прислушаться к собственному голосу, который по большому счёту голосу жены никак не противоречил, но интонационно с ним не совпадал.

Когда ракета разорвалась уже в самом городе, а стёкла в офисе дрогнули, но устояли, никакие налоги уже не могли меня остановить. Я бросилась бежать.Но не в бомбоубежище, куда напуганных жителей Цфата настоятельно звал голос, доносящийся из рупора полицейской машины, а к своей французской спасительнице Пежо 206. Двигалась перебежками, бочком, прислушиваясь, не слышно ли взрывов, присматриваясь, не видно ли летящих ракет. Только бы добраться до Тверии. Плюс 100 км от границы — это что-то да значит.

Страха за свою жизнь я не помню. Ехала в машине и думала только об одном: не узнала бы мама. Но мне повезло. И с ракетами, и с мамой удалось договориться. Дорога была спокойной. А мама дома спала.

Включили телевизор, и всё сразу стало ясно. Хизбалла, террористическая организация, давно окопавшись в бункерах в Ливане, убила и захватила тела наших двух солдат в плен. А мы, как опытные вояки, поддавшись на эту провокацию, ввели наши сухопутные войска на территорию Ливана. Террористы в ответ недолго думая стали бомбить ракетами наши северные пограничные города. А Цфат как раз вошёл в поле этой ракетной деятельности. В Тверии же было тихо.

Такая непростая, но не смертельная комбинация нашу семью не контузила, но подтолкнула к решительным действиям. Орудие битвы — телефон — был захвачен мамой на долгое время. Мой брат, мой муж, мамины внуки — все были подняты по семейной тревоге, оповещены о случившемся и предупреждены.

На завтра, в субботу, 15-го июля, мы всей семьёй должны были собраться у мамы и отметить день рождения нашего отца. Уже второй год без именинника. Тяжело. Даже писать об этом тяжело. И это уже навсегда.

Именно в папин день мы услышали грохот канонады такой мощи, что мне на секунду показалось, это ракета залетела прямо в наш дом, просто её надо хорошо поискать в соседней комнате. Но верить не хотелось. Всё равно думалось, ну нет, не может быть, это не у нас, это где-то там. Я набрала брата, застала его у папы на кладбище. Он с чувством отцовской гордости передал трубку своему сыну, который здесь в Израиле служил в армии в морских частях. Алексей нас успокоил, сказал, что это всё взрывается в Ливане, там идёт война, до Тверии никакие ракеты долететь не могут. Убедил.

Вышла встречать гостей на улицу, а все балконы уже битком. Народ стоял и тревожно вглядывался в даль, пытаясь найти глазами ту ракету, которая пару минут назад наделала столько шума. Я с удивлением смотрела на людей, зачем-то напрасно тревожащихся. Это не у нас, народ, идите себе отдыхайте.

Мы все дружно сели за стол. Пригубили. Помянули отца. Стук в дверь. Это была соседка со второго этажа. Она нам на чистом иврите популярно объяснила, что ракета упала в центре города, что служба тыла призвала всех прятаться в бомбоубежище и что все уже давно спрятались, кроме нас. Я не поверила. Не поленилась, пошла проверять. Бомбоубежище находилось в трёх метрах от маминой квартиры. Никогда раньше не видела эту душную, без окон, с ржавым умывальником комнату. Заглядываю — куча народу. Все сидят на своих стульях, принесённых из дому. Напуганы, как птицы в клетке.

Тут уж совсем всё стало понятно, не было смысла притворяться. Я поблагодарила соседку за беспокойство, вернулась домой. А на семейном совете твёрдо решили, что мы не будем вспоминать любимого нам человека в душной клетке с чужими людьми. И остались дома. Папа, мы помним тебя всегда.

А дальше началось. Ровно тридцать дней ракеты летели на наши города. И с каждым днём поле их деятельности всё расширялось. Под обстрел попало уже полстраны. Люди покидали свои дома, бежали из пограничных городов в центр страны к родственникам, в палаточные города.

Многие оставались на Севере и продолжали работать. В первый же день в Хайфе ракета разорвалась в железнодорожном депо. Восемь человек на смерть. Погибали дети в своих домах. Погибали люди прямо в машинах, на дороге. Каждый день приходили сведения о погибших солдатах в Ливане. Наше правительство официально назвало эти боевые действия «Второй ливанской войной».

А мы каждый день ходили в бомбоубежище как на службу. Только это были не походы, а забеги, и не по собственной воле, а под звуки воздушной сирены. Прямо с бутербродом во рту, услышав сигнал, мчались в бомбоубежище. Это надо было сделать быстро, в течение сорока секунд. Так нас учили по телевизору. А потом посидеть в укрытии уже после сигнала минут десять. Этому нас тоже научили. И так раз 5-6 в день. Страшно было принимать душ, ехать в магазин. А вдруг… Однажды, когда мы все сидели в бомбоубежище, рвануло так, что на этот раз мы поняли — всё, тут уже точно без дураков, в наш дом залетело. Оказалось — на соседней улице.

А утром всё опять начиналось по новой. Воздушная тревога. Пробежка. Бомбоубежище. Обратно. Снова тревога. Опять в укрытие. И обратно. На фоне новостей, сведений об убитых и раненых. У меня кружилась голова. Я чувствовала, что не за горами помутнение рассудка. Я не могла даже себе представить, что самым страшным наказанием в этой войне окажется тупая невозможность вырваться из этой дурной бесконечности. Первая неделя, вторая, третья. И я поняла, что всё. Если я сейчас же не разорву этот замкнутый круг и не вырву из него себя и свою семью, мы погибнем. Просто сойдём с ума.

Мама ни за что не хотела никуда ехать. Цеплялась за свой диван, как утопающий за спасательный круг. Считала, что нельзя бежать от трудностей, а нужно их преодолевать. Мы вдвоём с мужем штурмовали эту рождённую в СССР крепость, как ненормальные, и через два дня она, наконец, пала. Бог нас услышал. Вот тогда я точно почувствовала его поддержку. А потом тут же забыла об этом. Неблагодарная.

Было абсолютно всё равно, куда ехать. Но, помня слова моей тёти Цили: «Ехать, так ехать», — выбрали юг страны, гостиницу на Мёртвом море. Не Хилтон, надо это признать, но и не палатка у костра. Бассейны с джакузи в наличии. Я уж не говорю про двухразовое питание и море в двух шагах от номера. Лежали мы, сидели, кушали, гуляли. Вроде всё как обычно. А вроде и по-другому. Видимо, ракеты так по голове долбанули, что взгляд на происходящее изменился. И солнце, пальмы, солёную морскую воду и джакузи воспринимали не как должное, а как «за всё в этой жизни надо платить». Намаялись — а вот теперь пусть немного отпустит.

Вернулись другими людьми. И оставшиеся пять военных дней просто пролетели. Как будто не было больше ракет. А они были, и в таком же количестве. Как будто не было больше бомбоубежища, а оно было, и столько же раз в день. Ничего не изменилось.

Когда закончилась война, всё уже было на своих местах. Только мучили вопросы. Сотни погибших и раненых наших солдат, женщин, стариков и детей. Сотни. За что их так? Кто их так? Зачем?

Когда ровно через месяц, 15-го августа, я вернулась на работу, в офисе не было ни одной живой души. Саша, он же Исраэль, вместе со своей семьёй был в Умани, на Украине. Там у него квартира. Там могила его духовного учителя. Там молитвы проходят с особым энтузиазмом. Толик, как потом я узнала, разругался с Игалем ровно месяц назад, в первый день войны. И больше я его болгарских туфель не видела. Игаль вернулся, чтобы отсудить у Исраэля 2.5 миллиона шекелей. Жена-адвокат помогла.

Я опять взялась за налоги. Их оплату отсрочили. И зарплату надо было начислять за военный месяц, в котором никто не проработал ни одного дня. Государство профинансировало. Это оно так красиво нас отблагодарило. Как могло.

Йом Кипур вместе с моими воспоминаниями заканчивался. Уже озеро Кинерет с Голанами растворились в вечерних облаках. Машины, еле дождавшись своего часа, поехали. Ортодоксы мелкими шажками отправились в синаногу на разговор с Господом. Счастливые люди, между прочим. У них уже 5778 год. Они бодры и веселы. У них чёткие жизненные позиции и одна большая светлая мечта. А мы в 2017-м году на последнем издыхании. К 18-му еле плетёмся. Голова вроде ещё соображает, а ноги-то уже не идут. Не слушаются. Хотя, может, пусть не слушаются? Может, им и не надо идти туда, куда наши мозги их так решительно приглашают?