Старая родина еще не забылась. Новая родина еще не впиталась

Когда наша семья приехала в Израиль, иврит лучше всех знал дедушка Петя. С упорством, достойным ордена Трудового Красного Знамени, заучивал дедушка заковыристые диалоги из учебника разговорной речи, купленном еще в Харькове.

– Шалом, Хана, ани Шломо! – авторитетно здоровался дедушка с бабушкой.
– Шалом, Шломо, ани Хана – отвечала ему бабушка.
– Дальше, дальше говори! – нервничал дедушка.

Бабушка близоруко вглядывалась в дьявольские иероглифы и неуверенно вопрошала ученого мужа:

– Ма шломха, Шломо?

Победоносно глядя на окружающих, дедушка гордо отвечал:

– Беседер! Шломи тов!

Так прошло несколько месяцев.

Расправившись с ульпаном и первым учебником разговорной речи, дедушка принялся за газету на иврите с огласовками. Чертыхаясь, он часами лежал не диване, обложенный словарями и пособиями, отважно сражаясь с неуловимыми оттенками языка, который пришлось ему учить на седьмом десятке лет. В соседней комнате на кровати валялись папа и мама, заучивая медицинские термины справа налево. На носу был экзамен по подтверждению диплома. В третьей и последней комнате нашей маленькой жаркой квартиры сидел я, делая вид, что готовлюсь к поступлению в университет. Сестра была в школе. Бабушка, отчаявшись познать язык предков, жарила котлеты на кухне.

Это было то время, когда без стеснения, мы называли себя новыми репатриантами. Друг с другом мы говорили по-русски, а с местным населением – короткими отрывистыми фразами на иврите, выученными буквально на днях. Старая родина еще не забылась. Новая родина еще не впиталась. Мы хихикали от слова мелафефон (огурец), хохотали над соотечественниками, которые путали михнасаим (штаны) с мишкафаим (очки) и бранили местных за отсутствие «элементарной культуры поведения». Мы были русские, они были израильтяне. Мы говорили на языке Пушкина, они – на языке Биалика. По крайней мере, и те и другие в это свято верили.

Однажды с университетом, в который я благополучно поступил, мы поехали на экскурсию. Экскурсии для новых репатриантов организовывались три-четыре раза в год, чтобы показать новоприбывшим красоты новой родины.

Отважные студенты, ведомые не менее отважными проводниками, шли мы по горам то ли севера, то ли юга Израиля. Разухабистые проводники в специальных походных сандалиях, с гигантскими рюкзаками за плечами были обвешаны веревками и карабинами для спуска по скалам. Квелые студенты, иссушенные вечерним перепоем, тоже шли не босиком. Некоторые, наподобие проводников, были в сандалиях. Самые благоразумные под сандалии надели носки.

Мы подошли к обрыву, под которым зеленело красивое горное озеро. Проводники привязали веревки к близлежащим валунам и стали спускать студентов прямо в воду. Подразумевалось, что, очутившись в прохладе водоема, студент отцепится от карабина и изящным кролем, прямо в одежде, сандалиях и носках, выплывет на берег.

Пришла моя очередь. Проводник вдел меня в упряжь, пропустил веревки в карабины и попросил отклониться назад. «Не бойся», — бросил он мне голосом опытного мастера дюльфера. Страха не было, голова была ясна, и мой зад увесистым мешком завис над зеленым горным озером, где уже грациозно барахталась первая порция мои сокурсников. Проводник пошуршал веревками и неожиданно спросил: «Ата теймани?»

Вопрос застал меня врасплох. Две мысли боролись друг с другом. Зачем вихрастому молодому человеку, понадобилось знать, являюсь ли я выходцем из Йемена? И как ему могло прийти в голову это спросить у такого бледноликого студента? Нездоровое любопытство человека, придерживающего меня за веревку, волновало нервную систему. Проводник смотрел на меня спокойным, даже равнодушным взглядом и ждал ответа, от которого, казалось, зависело, с какой скоростью я окажусь в озере.

И тогда я решился. Собрав все свое мужество в кулак, я с вызовом посмотрел на моего мучителя, и, победоносно оглядев окружающих, прямо, как мой дедушка, выпалил: «Лё! Ани руси!» (Нет, я русский!). В глазах проводника возникло недоумение, и тогда медленно, практически по слогам, показывая взглядом на мою правую руку, он задал вопрос еще раз: «Хавер, ата ямани о смали?» (Дружок, ты правша или левша?). Покрытый позором спускался в озеро мой героический зад.

Много с тех пор воды утекло. И кем только меня ни называли: и русским, и украинцем, и евреем, израильтянином и даже британцем, но в эти мгновения на краю обрыва я был самым настоящим русским.