Голоса из темноты: У меня была нормальная жизнь

Айзенман Роза бат Шломо

Родители мои родом из Польши. Мама из религиозной семьи Коэнов. Папа тоже был из семьи верующих, но его баловали, он был единственный мальчик в семье и пять сестёр. И, наверное, поэтому он отошел от торы. И работал в типографии – печатал коммунистические листовки. До 39 года они жили с мамой в польском местечке, пока не начались слухи об уничтожении евреев и коммунистов. Многие не верили. Но папа был очень умный. Из Варшавы приходили нехорошие вести.

Папа понял, что нужно убегать. Собралась группа коммунистов – переходить границу в Советский Союз. И папе с мамой тоже предложили бежать из Польши. Но у них была трехлетняя дочь. А детей было брать с собой нельзя. Они оставили маленькую дочку родителям и пошли сами.

Они перешли границу через реку и вышли во Львове. Там им дали документы и предложили на выбор, куда ехать дальше — Биробиджан или Кавказ. Папа был очень умный. Он выбрал Кавказ, потому что там теплее.

Те, кто с мамой и папой перешли тогда из Польши, все пропали – остались только мама и ещё одна женщина. Люди пропали без вести . Кто не ушел на фронт, к тем приезжал воронок, по доносам. Папа был очень умный. Он говорил маме – запрещено рассказывать о еврействе, о Торе, о жизни в Польше. Даст бог, вернемся на Родину, говорил папа, а пока так.

Папа понял, когда попал в Советский Союз, что такое коммунизм. Исчезали люди, не только евреи. И мама помнила, что папа говорил, и ничего нигде не говорила про нас. Но в паспорте было всё про нас написано, как надо

Айзенман Шломо бен Зише
Айзенман Ребекка бат Аарон
Айзенман Роза бат Шломо

Папа не скрывал, что он еврей. Он говорил: «Все написано на лице, что скрывать».

Так они с мамой попали в Майкоп. До 41 года у них была связь с Польшей. А когда всех евреев немцы согнали в гетто, связь прервалась.

Папа пошел добровольцем на фронт сразу, как началась война. Мне был тогда годик.
В 42 году мне было два года. Фашисты наступали на Кавказ.

Мама взяла меня и ушла из Майкопа в последний лесной поселок у подножия Кавказа, с этой стороны гор, куда наступали немцы. Оттуда козьими тропами можно было через горы перейти в Сочи, более безопасное место. Мама попросила военных взять нас, так как мы были в этом посёлке единственные евреи — и значит, нас сразу убьют нацисты. Переход был очень тяжелый. Меня командир взял на лошадь, а мама шла ногами, сама. Ей было очень тяжело. И было нечего есть.

Пришли в Сочи. Оттуда маму направили в Грузию, работать на шелковую фабрику, там делали нити для парашютов, военное предприятие. Меня устроили в садик.

После того, как Майкоп освободили, мама захотела уйти обратно – вдруг папа вернется, а нас не найдет. Мама просила, чтобы её отпустили, но её не отпускали – тогда она ушла самовольно.
Вернулись в Майкоп. Там она покаялась, что ушла с военного предприятия, её простили и послали на другое военное предприятие — на дубзавод. Там из дубовых досок делали экстракт для обработки кож.

Мама работала лучше всех. Я помню маму в то время очень хорошо, когда я болела – мама брала меня с собой на работу. Мама была худенькая, слабая, очень красивая, с длинной медного отлива косой.

Она работала на выгрузке дубовых досок, ей одной нужно было сбрасывать доски в котёл, где их варили. Мама делала всю работу одна, потому что она сама так попросила. В бригаде её не любили и не принимали, потому что она была еврейка.

Она работала из последних сил, ей было важно доказать , что она может. Её фотография всегда была на доске почёта. От мамы мы научились быть обязательными и работать добросовестно.

За хорошую работу маму иногда поощряли. В порядке премии маме давали мыло – и его можно было менять на продукты. Ведь на день ей давали всего один килограмм хлеба.

Однажды мама шла домой с этим хлебом и съела его весь по дороге, в беспамятстве. Она думала, что потеряла хлеб, но поняла, что съела, потому что она оказалась сыта.

Я была в садике, меня кормили там. Маме жаловались, что я не ем. Я помню, у меня были проблемы с кишечником. Но мама обижалась, что я плохо кушаю – ей бы было легче, если бы я ела то, что дают в садике.

Нам дали жилище в комнате в общежитии. До 45 года мы жили в этой комнате. Мама не могла себе купить одежду, так она шила одежду руками, из мешковины. Я помню это мамино платье из мешка. И мне она тоже сшила платьице, мама стирала его каждый вечер и сушила утюгом, чтобы я была чистая.

Однажды всем садом мы ходили на прогулку, на военную базу. В земле были воронки с водой, не закрытые ничем. И одна девочка упала. Солдаты прибежали, связывали ремни и спускались в колодец – нашли девочку, но было поздно, девочка умерла.

Все женщины с фабрики откуда-то сразу же узнали о том, что один ребенок утонул , и они все прибежали, и каждая хватала своего ребёнка, и моя мама тоже прибежала вместе со всеми, и меня она тоже схватила, и все женщины кричали – «слава богу, слава богу», и моя мама тоже кричала и плакала. Все-все кричали, я помню.

Я помню эти воронки от взрывов, очень глубокие.

Когда мы жили уже после войны в деревне, в школу нужно было идти через лес рядом с аэродромом. И я пряталась под высокие деревья и боялась самолетов, хотя войны уже не было.

А потом я поехала учиться , вышла замуж, стала агрономом. Папа умер, но он успел узнать, что стало с его семьей , которая осталась в Польше в войну. Родители хотели знать, что случилось с девочкой, их дочкой, и со всеми остальными. Красный Крест нас связал с единственной выжившей тогда в Польше родственницей , папиной сестрой. Все остальные погибли в Освенциме, а одну папину сестру погнали из концлагеря на работу в Германию. И когда американцы освободили их – моя тётя, папина сестра, уехала в Америку, после того как узнала что все пропали в Освенциме.

Я ничего не знала о еврействе, кроме идиш. Мама говорила со мной на идиш и немножко соблюдали праздники. Однажды мама зажгла свечу и поставила на окно, так соседка прибежала, думала, что у нас кто-то умер. И папа сказал маме – не зажигай свечи.

Папа боялся навестить свою сестру в Америке. Она сама приехала к нам. Ужаснулась нашей нищете . После этого визита она посылала нам посылки с вещами и продуктами. Так у нас появилась маца на Песах.

Когда папа умер, не нашлось в Майкопе человека, который прочтёт кадиш. Нашелся один папин приятель, еврей, из другого города. Мама ему позвонила. Кадиш он тоже не мог сказать, но что-то сказал.

Я после папиной смерти побывала у тёти в Америке. Там я впервые попала в синагогу и увидела, что такое наша вера. И я захотела уехать к своим. Я разговаривала в Америке на идиш, мама меня подготовила. Мама была уже слепая, но она учила меня, как правильно строить предложения, а писать я научилась по словарю.

Но мой муж сказал – нет, я здесь родился и здесь умру. И он умер, хотя был очень здоровым, спортсменом.

И после его смерти я взяла маму и своих детей , и мы уехали, но не в Америку, а в Израиль.

Я сказала – поедем на Родину, мама. И мама согласилась.

Здесь я вышла замуж за еврея, у меня была хупа, он был очень хороший человек, тоже прошёл Освенцим. Мы прожили четырнадцать лет.

У МЕНЯ БЫЛА НОРМАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ.

Совместный проект автора Цветаны Яшиной и фотографа Адины Сумароковой

Голоса из темноты. Часть первая