Про Джона Мак-Грегора, который читал «Таймс» в плену у арабского шейха

«Loca sancta lustraturus»
(«Исследуя Святые места»)
Часть II: Джон Мак-Грегор

Часть I читайте здесь.

Задел струну — запела тетива,
Они о прошлом нам напомнить рады,
И устремились к музыке слова,
И пробил час рождения баллады.
(Владимир Левин)

Первого марта 1825 года корабль «Кент» под командованием капитана Генри Кобба, имея на борту 364 солдата и офицера 31 полка, 109 женщин и детей, 20 частных пассажиров, команду из 148 человек – офицеров и нижних чинов, то есть 641 душу, шёл по Бискайскому заливу, направляясь в Индию. Внезапно шторм невиданной силы обрушился на море. Словно этого было недостаточно, около полудня из трюмных люков вырвались клубы дыма: пожар!

Отчаянные усилия команды и пассажиров остановить огонь ни к чему не привели. Спускать шлюпки в беснующиеся волны было бессмысленно. Несколько женщин и детей погибло по дороге из кают на верхнюю палубу, заблудившись в дыму и задохнувшись. Уцелевшие собрали маленьких детей в одной из палубных кают под присмотром глотавших слёзы, но крепившихся подростков, а сами преклонили колени на палубе и начали молиться.
Один из пассажиров спросил майора Мак-Грегора, одного из офицеров: «Что теперь с нами будет?»
«Видимо, сегодня мы упокоимся в Вечности»,- был ответ.

Корабль уже оседал, когда внезапно раздался крик: «Парус! Парус!»
Действительно, на выручку подходил бриг. В лихорадочной спешке спустили шлюпки, и люди оставили тонущий корабль, раздираемый сразу и волнами, и языками пламени.

Первым на борт матросы брига «Камбриа» приняли на руки захлёбывающегося от плача и насквозь промокшего пятинедельного малыша, немедленно завернули его и мать в сухие одеяла. Молодая женщина видела, как шлюпка за шлюпкой причаливали к борту «Камбрии», но среди спасшихся не было её мужа. Наконец, подошла последняя. Один из офицеров, прибывших на ней, подошёл, склонил голову и с горечью произнёс: «Боюсь, ваш несчастный супруг погиб».

Но он ошибся. Дункан Мак-Грегор сумел заметить несколько клеток, в которых держали кур для камбуза, и, бросившись в волны, с редким хладнокровием достиг их, скрепил вместе куском верёвки, забрался на этот импровизированный плот и продержался на плаву, пока его не подобрали с брига.

От стресса у молодой матери пропало молоко. Пятимесячного малыша до прибытия в порт Фалмут поили только сахарной водичкой, и ребёнок протестующе и горько плакал всю дорогу…

Так начались приключения Джона Мак-Грегора, сына майора Дункана Мак-Грегора и Элизабет Троттер Дик. Мальчика, по материнской линии происходившего из старинной аристократической шотландской семьи, все члены которой были ярыми якобитами и католиками, а один – даже личным банкиром короля-изгнанника Карла Первого, а по отцовской — из знаменитого клана Мак-Грегоров, воинов, отличавшихся редкой независимостью и неуступчивостью. Ещё в шестнадцатом веке королева Мария предлагала немалые деньги тем, кто истребит непокорных Грегоров огнём и мечом. Не удалось королеве, куда там! Ни за какие деньги и никаким оружием. А самым знаменитым из клана Мак-Грегоров был Роберт Мак-Грегор Кемпбелл, «рыжий Грегарах», он же – легендарный Роб Рой. Ну да, тот самый романтический разбойник из романа Вальтера Скотта!

Тот самый Роб Рой

За неукротимый нрав и абсолютное бесстрашие нашего Джонни прозвали «маленьким Роб Роем». В младенчестве прошедший огонь и воду, он искал приключений повсюду – и успешно их находил.

С 1865 года Мак-Грегор занимается тем, что строит каноэ и в одиночку путешествует по рекам мира. И всё время, не расставаясь с карандашом и блокнотом, ведёт дневник и рисует, рисует, рисует.

Все без исключения его судёнышки носят одно и то же имя.
Догадываетесь, какое?
Ну, разумеется, «Роб Рой».

В 1868 году Джон Мак-Грегор и «Роб Рой» добираются до наших мест и проходят по Иордану через Кинерет до Мёртвого Моря.
Не просто так, не ради забавы и острых ощущений для! И Иерусалим, и вся Святая Земля представляли тогда собой сплошные «белые пятна». Не было мест более знаменитых и более неизведанных. Неоднократные попытки разобраться с картами и с географическими названиями привели Джона к нескольким выводам:
1. У некоторых мест просто нет названий, и нет ни одного человека, который бы досконально знал эти места;
2. Если вы попытаетесь свести вместе все утверждения разных географов, вы никогда не сумеете сделать карту;
3. Выхода нет – пришло время вам нарекать здесь географические объекты.

«Иордан был хорошо известной рекой, — пишет Джон, — когда про Темзу никто ещё не слыхал. И Темза будет забыта, а про Иордан будут помнить вечно. Какова же, следовательно, честь для «Роб Роя» прочертить хотя бы один новый извив этой древней реки!

Дневник этого путешествия с иллюстрациями автора – одна из самых захватывающих книг, которые мне доводилось читать.
Вот вам в подарок несколько отрывков из дневника Джона Мак-Грегора. Перевод мой, уж не взыщите.

«Слишком ли это сентиментально, если некто не может удержаться и не одушевлять такую лодку, товарища по стольким часам, проведённым вместе, единственного, делившего с вами великие радости и волнения? Когда даже таблицы исчислений радостно поворачиваются к вам, и вы можете представить себе улыбку на лице часового циферблата, можем ли мы быть уверены в отсутствии чувств в «сердцевине дуба», или под изогнутыми берёзовыми рёбрами; в том, что у лодки-каноэ, фактически, нет характера? Сухопутные так и скажут; но не таков я.
Как и прочие особи её пола, она имеет переменчивый характер. День мила, на следующий – не в духе. Как послушная овечка, проходит по быстрине, но крутится и капризничает под парусом на озере. И, как любая представительница её пола, она может сопротивляться, упрямиться, говорить «нет», потом вынужденно согласиться – но в конце концов всё равно сделает так, как она считает нужным.
Хотя немногие могут понять меня в этом вопросе, но поймите, что тот, кто отправляется с лодкой в путешествие и хочет, чтобы она несла его далеко и долго, оставаясь при этом стойкой и крепкой, должен хотя бы заботиться о её безопасности тёмными ночами, в сомнительных местах или в одиночестве. Немногие лодки могли бы похвастаться таким разнообразием мест ночлега, как это каноэ. В гостиницах, как правило, она запирается в спальне; однажды она провела ночь в мраморном бассейне, залитом лунным светом. В частных домах ей приберегают местечко у очага и подальше от детей. На озёрах, каналах и реках «Роб Рой» бывал моим домом и давал прибежище мне; а когда мы ставили палатку, лодка укрывалась от росы ковром и уютно устраивалась рядом со мной и подальше от копыт мулов. Однажды укрытием ей послужил соломенный арабский навес, а в другой раз она ночевала в буйволином хлеву. Её полированная палуба прикрывалась от солнца длинными прядями травы из Генисарета, и две ночи она отдыхала на ракушечном пляже на Красном море».

«…было настоящим наслаждением крутиться в быстрых водоворотах, и ускорять речной галоп между скал и лесов, где диафрагму щекочет ощущение взлетающих и падающих качелей, а душа расширяется в ликовании при прохождении порогов. Множество птиц и животных, вспугнутых мной в нетронутых дебрях, плюхались в воду или уносились прочь, шурша среди тёмных ветвей. Каноист вскоре обнаруживает, что невозможно следить за этими милыми компаньонами, когда вы путешествуете по реке такого типа, поскольку течение внезапно увлекает вас к дюжине упавших ниц деревьев, погруженных в воду, в то время, как их растопыренные корни стойко держатся за берег. Тяжёлый коварный валун свешивается над вами слева, а правый берег утопает в вязкой грязи. Вы видите всю эту картину одновременно, поскольку вас крутит вокруг собственной оси, и решить, как вам действовать, надо немедленно, поскольку иначе течение примет решение вместо вас…

Итак, резко налево, уцепиться за сук справа. Прокрутиться четверть круга, потом пригнуть на десять секунд голову, чтобы проскользнуть под терновником, пролететь стрелой под вторым деревом, продрейфовать под третьим, и ещё пять гребков, конечно, вас освободят, и вы снова будете в безопасности… Так что, забудьте об изучении орнитологии! И это как раз в месте, переполненном самыми странными птицами…»

Места, по которым проходили Джон и «Роб Рой», были весьма неспокойны.

«Но не стоит бояться, — пишет лихой путешественник,- Вы в относительной безопасности, и даже нет необходимости в особой храбрости, если соблюдаете некоторые простые правила. Во-первых, если вы видите одного человека, вам незачем обращать на него внимание. Если же вы видите двоих, и они кажутся вам заодно, прямо идите к одному из них; второй, скорее всего, подойдёт тоже. Я уже более двадцати лет ношу с собой пистолет, а не револьвер, потому что в данных условиях это более полезное оружие. У него один ствол и штык-байонет, выскакивающий при нажатии на пружинку. Я обнаружил, что, если встречный проявляет к вам излишнее ЛЮБОПЫТСТВО, лучше всего сказать ему: «Посмотри-ка!»- и нажать на пружинку. Арабов не удивить револьвером, показывать его им нет никакого смысла, кроме того, в ответ они могут достать такой же. А вот пистолет – новинка, и ничего удивительного в том, что вы его демонстрируете. Момент, когда байонет выскакивает, всегда поражает. Кроме того, с зафиксированным байонетом вы внезапно оказываетесь опасно близко к собеседнику и демонстрируете ему, что в любой момент готовы к действию.

Если же на одинокого путешественника нападает более двух человек, ему приходится мудро уповать исключительно на моральные способы воздействия…»

Как-то в районе долины а-Хула на Джона напало гораздо, гораздо больше двух человек…

«…дюжины их бежали прямо надо мной по крутому берегу, и их количество быстро возросло до 50 – мужчин, женщин, детей.

Не было смысла налегать на весло, лучше было сохранить силы и хладнокровно ожидать развития событий. Внезапно все они исчезли, но я знал, что встречу их за ближайшим поворотом. Там они и были, вопя так хрипло, как это умеют делать только арабы: «Аль бурра! Аль бурра! К земле! К земле!» Этот хор сопровождался королевским салютом – всплесками от камней, брошенных в мою сторону. Я спокойно поклонился в их сторону и сказал: «Инглез! Англичанин!»; но они продолжали гнаться за мной толпой бурного сброда, и, видя, что многие из них передают остальным предметы своей скудной одежды, я уже знал, что сейчас последует. Примерно полдюжины бросились в воду.
Они прекрасно плавали, выбрасывая попеременно вперёд то правую, то левую руку. Но, разумеется, я обгонял пловцов, и они раздосадовано бормотали, в то время, как остальные орали и смеялись. Потом раздетые выбрались на берег, и все снова исчезли, как перед новой атакой.

Развязка близилась; не было никакой возможности её избежать. Роб Рой красиво и плавно кружился на одном месте. Река здесь была широкой, и негодяи ожидали в воде, выстроившись поперёк течения и глядя на свою жертву.

На мгновение я замер, размышляя, как лучше поступить. Всё было тихо. Я спокойно подплыл к одному из пловцов, сильно брызнул ему в лицо, ударив по воде веслом, и немедленно проскользнул в открывшийся промежуток несколькими энергичными гребками под громкий крик с обоих берегов. Один из преследователей совершил великолепный прыжок в реку и попал в точности на корму Роб Роя, ухватившись рукой за палубу. Но моё весло было при мне, и я вежливо отодвинул его прочь, сказав, самым мягким голосом: «Катерхайрак! Благодарю!» – как будто бы он оказал мне услугу. Снова раздался громкий крик, и мои преследователи отстали.

Это было у деревни Салхия, и я никогда не забуду это название. Количество народу на берегу подошло уже, как минимум, к сотне. У многих из них были багры для буйволов, у некоторых – копья, остальные держали деревянные дубинки с набалдашниками наверху. Последовал новый камнепад, но, как ни странно, ни один из снарядов не зацепил лодку. Поднялся крик: «Барода! Барода! Ружьё! Ружьё!»

Я пустил лодку медленно, надеясь, что волнение толпы стихнет, но, взглянув на неё вблизи, заметил несколько длинноствольных винтовок, направленных на меня. Один встал на колено, чтобы лучше прицелиться. Хотя, поначалу, кажется, никто из них не намеревался стрелять всерьёз.
Но вскоре прямо по курсу я увидел человека, который действительно методично собирался это сделать. Он забил пыж, поднял ствол, засыпал туда порох и, когда я оказался прямо перед ним, все в толпе уже смотрели только на него, и все голоса стихли.

Мне некуда было деваться, и он отлично это знал. Ружьё взлетело к плечу. Он был спокоен. Я – тоже. Дуло было не далее, чем в 20 футов от моего лица. Три мысли пронеслись в моём мозгу: «Пусть лучше попадёт мне в рот; оказаться здесь раненым – скверно»… «Он целится с левого плеча… как удобно уметь стрелять с обеих рук!»… «Нет смысла дёргаться – я впервые под огнём – арабы ценят мужество». Чёткий чёрный кружок ствола следовал за моим продвижением. Я посмотрел прямо в глаза этому человеку и внезапно сделал энергичный гребок; в эту секунду он выстрелил – ззз, банг! И всплеск пули сзади. Громкие крики послышались в толпе. Я затормозил и сказал: «Нечестно использовать ружьё!»

Так Мак-Грегор изобразил эту схватку

В то же мгновение вода оказалась наполненной обнажёнными людьми, устремившимися ко мне. Тут было мелко, и тщетно я пытался увернуться от них. Внезапно кто-то резко рванул корму каноэ вниз. Это был тот же чёрный гигант, которого я спихнул раньше. Теперь он приблизился в ярости, размахивая белой буйволиной костью. Я отразил его выпад веслом, но кто-то ещё схватился за борт каноэ. Толпа радостно взвыла, но я увлёк нападавших к противоположному берегу. Мужчины кричали: «Бакшиш» – слово, которое я уже не раз слышал. Я ответил: «Ладно, но только шейху». Негодяй ответил: «Я – шейх!» – но я знал, что он врёт. Его лицо было чёрным, щёки татуированы и обезображены надрезами, а в ухе висела огромная серьга. На голове его торчал пучок волос, с обнажённого торса стекала вода, и он грубо хватал моё весло. Мой пистоль лежал у меня между ногами, и моя рука пыталась украдкой до него дотянуться. Но тут мне в голову пришла другая мысль: «А почему я должен стрелять в этого беднягу? Это не освободит меня. А даже если бы и так – это была бы свобода, купленная кровью». И снова я начал разговаривать с этим человеком, успокаивая его. Я показал на его оружие – кость – и сказал, что нечестно использовать эту штуку. Он показал на моё весло и сказал, что и это нечестно. Бедняга! Его самолюбие было ущемлено предыдущим позором. Вскоре мы стали почти друзьями, благодаря моим спокойным улыбкам и похлопыванию по его выбритой мокрой макушке. Я всё ещё продолжал удерживать его у противоположного берега, чтобы остальные тоже слегка поостыли, поскольку арабы успокаиваются так же быстро, как и приходят в ярость. Вся деревня теперь высыпала на берег, и многие уже плыли через реку к Роб Рою. Я обратился теперь к моему пленителю, как к защитнику, и его ярость сменилась гордостью. Я использовал весь свой скудный запас слов, чтобы он меня понял – и он понял меня. Нет, трудно даже представить себе, насколько легко люди могут понять друг друга даже без слов, если они успокоились и настроены честно.

Потом мы переправились: он держался за лодку и резко толкал её вперёд. Толпа на берегу бесновалась, некоторые свалились в воду. Я заорал: «Тихо!» – и они повиновались. Я сказал: «Я – англичанин!». Сказал, что нечестно было использовать «барода» (ружьё). Держа один палец, я сказал: «Инглиз уахад!» – потом сложил руки вместе и добавил: «Араби куло!». Толпа засмеялась, я тоже. В этот момент маленькая девочка со злостью швырнула с высокого берега огромный ком красной глины прямо в каноэ. Это был решающий момент, и надо было сохранять хладнокровие. Если пример окажется заразительным, лодку разломают в щепки за три секунды. Поэтому я медленно обернулся к грязному пятну, оставленному глиной на чистой белой палубе каноэ, и потом кротко, но укоризненно взглянул вверх на толпу. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга, а потом внезапно яростно заорали на девочку, и кто-то оттащил несчастного ребёнка в сторону. Послышались её отчаянные вопли и звуки ударов.

В этой суматохе мне чуть не удалось ускользнуть, но я был снова схвачен.

Никакие силы не могли заставить меня, однако, покинуть лодку, и по веской причине: мой пистоль всё ещё лежал у меня между ногами. Если я выйду из каноэ, толпа, несомненно, его увидит и завяжется свалка за обладание этим призом. Но, каждый раз, как я пытался одной рукой запихнуть пистоль как можно глубже и скрыть его с глаз, они пытались вырвать весло из другой моей руки. Так что, обе мои руки были заняты: одна удерживала весло, другая дружески похлопывала по бритым головам. К этому времени вода вокруг потемнела от пловцов, и множество рук тянулось к лодке, пытаясь нащупать и выудить что-нибудь из-под палубы. Терпение их начало лопаться, и я почувствовал, что лодку вынимают из воды и тащат вместе со всей утварью и с её экипажем.
Посмотрите на эту картинку, и вы согласитесь, что ни один арестант ещё не препровождался в тюрьму таким образом…»

Джона вместе с каноэ, которое он отказывается покинуть, втаскивают в шатёр шейха. И только там он соглашается вылезти из кокпита.

Собираются приближённые, из-за занавесей выглядывают любопытные жёны шейха и прочие домочадцы. Джон, чтобы объяснить, кто он и откуда, устраивает импровизированный урок географии: «Я разложил ореховые скорлупки по разным местам, приговаривая: Шам (Дамаск), Муср (Каир), Эль Кудс (Иерусалим) и Бахр (озеро Хула), а в конце поместил одну скорлупку в самый дальний угол шатра, показывая, как далеко находится Англия. Они громко восклицали в изумлении перед тем, какое длинное путешествие я совершил».

Однако же то, что Джону не предложили в шатре никакой еды, навело его на невесёлые размышления: не к добру было такое упорное нежелание разделить с пленником еду и, главное, соль.

«…никто не предложил мне никакой еды. Это явное пренебрежение, столь необычное для арабов, я решил использовать для того, чтобы выявить их истинные намерения. Моя походная кухня вскоре была приготовлена, и я попросил холодной воды. Спустя две минуты моя бравая походная горелка разогналась до самого высокого давления с весёлым шипением. Все подошли, рассматривая её. Я нарезал тонкие пласты говяжьей бульонной смеси, и, пока они кипели, опущенные в воду, открыл свой соляной погребец. Это была табакерка, из которой я протянул щепотку шейху. Он до сих пор никогда не видел соли столь белой, и поэтому подумав, что это сахар, положил несколько крупинок на язык. Я немедленно проглотил остаток, и с весёлым громким смехом хлопнул обманутого шейха по спине. «Что это? – начали спрашивать его все – Это сахар?» «Ла! Мелех!» – смущённо отозвался шейх. Все засмеялись, засмеялся даже слуга. Мы вместе с шейхом съели соль в его шатре!»
Растерянные арабы, не зная, как выйти из сложной ситуации, устраивают долгий совет. В это время Джон сидит и «спокойно» читает старый номер «Таймс».

«Ты можешь уехать завтра».
Было понятно, что этого не произойдёт. Но что же предпринять?
В это время я сидел на земле. При этих словах я поднялся – очень медленно и внушительно, стараясь выглядеть, как можно выше и подняв вверх руку так высоко, как только мог (при этом, совершенно не зная, что я собираюсь сказать и отчаянно пытаясь при этом побороть искушение рассмеяться). Самым громким голосом, каким только мог, я возгласил всего три слова: «Бокра? Лааа! Инглез!!!» После этого оратор опустился на землю и снова погрузился в чтение газеты. Через пять минут ко мне подошёл человек и сообщил, что я могу отправляться. Но я не мог позволить, чтобы меня выпихнули таким образом, поэтому я настоял, что они должны отнести моё каноэ к реке. Снова образовалась, таким образом, процессия с Роб Роем в центре, а его капитан шёл сзади. Снова нас окружили те же толпы, так же хрипло крича, к чему мы уже успели привыкнуть. Обе стороны в залог своего дружелюбия обменялись бесчисленными прощальными «салам!», после чего мы, наконец, радостно погребли дальше…»

«Audentes fortuna iuvat» — счастье, кажется, всё же помогает смелым.
Ну, хотя бы иногда…

Зоя Брук

По образованию биолог. Больше всего на свете люблю учиться, путешествовать и рассказывать. В какой-то момент поняла, что профессия гида идеально совмещает в себе все три любимых вида деятельности. Поэтому я гид по Израилю.