Вадим Левин: «Хорошие детские стихи должны нравиться взрослым»

В 1961 году Вадим Левин руководил в Харькове городской детской литературной студией, сам писал стихи и даже возглавлял секцию детской литературы в харьковском отделении Союза писателей. И искал новых авторов, осознавая ответственность за судьбы детской литературы в Харькове в частности и во всем Советском Союзе в целом. Однажды кто-то принес ему забавный детский стишок, который начинался так:

Бывают в мире чудеса –
Ужа ужалила Оса…

Когда выяснилось, что автор этих строчек работает на кафедре английской филологии и носит фамилию Муха, стало понятно – мимо такого человека пройти нельзя. Так, собственно, и произошло знакомство, без которого уже невозможно представить детскую литературу последних пятидесяти лет.

Мы поговорили с Вадимом Александровичем Левиным о том, как пишутся детские стихи, о взаимоотношениях со взрослыми поэтами и о том, можно ли проверять стихи на собственных детях.

В эту субботу, 26 мая, в Хайфе в арт-кафе TAILS Вадим Левин расскажет все, чего не рассказал в интервью Евгению Когану. Страница мероприятия в Фейсбуке. Запись обязательна!

— Вадим Александрович, я понимаю, вопрос очень общий, и все же, что это такое – писать стихи для детей? Это сложнее, чем писать для взрослых? Или не сложнее, а – иначе? Вот вы что-то пишете, а потом переделываете, потому что понимаете – дети не поймут? Или это происходит не так?

— Не знаю, как стихи получаются у других. Почему-то мне никогда не приходило в голову спрашивать об этом пишущих друзей или знакомых. И ни от кого до вас такого вопроса не слышал. А ведь интересно … Стихи для детей возникают очень по-разному. Давайте расскажу, как у меня получились первые стихи для детей и что помню об истории ещё нескольких стихотворений. А потом попробую обобщить, если получится. Хорошо?

Начну сначала. Андрей Вознесенский утверждает: «Стихи не пишутся – случаются». Мои первые стихи для детей не случились, не явились случайно, не возникли сами собой. Я их намеренно, осознанно сочинил для детей, которых знал по именам, с которыми дружил. Правда, сочинил на ходу – когда шёл к ним в гости. Произошло это так. После школы и Политехнического института я работал инженером в НИИ (научно-исследовательском институте). При этом считал себя весьма образованным в области литературы человеком. Был уверен, что все значительное, достойное чтения, входит в школьный предмет «Литература». А у меня по литературе были только отличные оценки.

Конечно, читал я и современников, но – для удовольствия. Я и предположить не мог, что чтение современных авторов что-то добавляет к «завершённому» литературному образованию, которое я получил в школе. Но в 1959-м или 1960-м в Харьков приехал Евгений Евтушенко. Его выступление меня потрясло и… привело в литературную студию Револьда Банчукова – литературоведа, который вел харьковские вечера Евтушенко. В студии я впервые услышал стихи Бориса Пастернака, Марины Цветаевой, Анны Ахматовой, Николая Заболоцкого и понял, что школа украла у меня десять лет, не меньше. Мне было двадцать семь. Насколько богаче была бы моя жизнь, если бы я узнал эти стихи в пятнадцать-шестнадцать лет! И я решил посмотреть, изменила ли оттепель (а было время хрущевской оттепели) школу. У нашего НИИ была подшефная школа. Я вызвался поработать там «вожатым-производственником» (теперь сказали бы – педагогом-волонтером). Два раза в неделю после работы я ходил в «группу продленного дня» к детишкам 7–12 лет, которые оставались в школе после занятий. Приходил и читал книжки тем, кто хотел меня слушать. И вскоре заметил, что из стихотворных жанров моим слушателям больше всего нравятся загадки. Вероятно, потому что это интерактивный жанр: загадки не требуют от слушателей молчания и тишины, а наоборот, предполагают, что слушатели будут угадывать и отвечать. Я прочитал своим подопечным все загадки Чуковского и Маршака и вынужден был придумывать новые: дети ждали. Дорога от НИИ до школы занимала 25-30 минут. За это время нужно было придумать хотя бы одну загадку, а лучше две. Я придумывал и – с пылу с жару – читал благодарным и не слишком критичным слушателям. С этого все началось.

Потом был «Джонатан Билл» и другие самые новые старинные английские баллады. Они сочинились иначе. Мы с женой и маленькой дочкой вместе с двумя такими же молодыми семьями отдыхали под Полтавой в крохотной деревеньке, где не было электричества. Вечерами собирались у одной из хат и по очереди кто-либо из пап как умел развлекал остальных взрослых и дочек (детям было по 3-4 года). Папа-режиссер рассказывал о театре, о спектаклях и разыгрывал сценки. Папа-физик популярно описывал исследования лазерных лучей. А я придумывал истории из нашей дачной жизни, стилизованные под английские народные баллады. Малыши, конечно, не очень понимали, о чем речь, но с удовольствием смеялись за компанию со взрослыми.

— А «Глупая лошадь» появилась похожим образом?

— Она родилась благодаря грамматической ошибке, закравшейся в двустишие Ренаты Мухи. Незадолго до этого я узнал о Рене как об авторе стихотворения об ужаленном Уже. Когда я впервые встретился со своим будущим соавтором и спросил ее, что еще она написала, кроме «Ужа», Рена сказала, что у нее есть еще двустишие, но оно с ошибкой:

Жили в одном коридоре галоши –
правый дырявый, а левый хороший.

Я попытался починить эти строчки. Для этого мне пришлось выйти за пределы двустишия и привлечь на помощь лошадей:

Пришли подруги к лошади,
Преподнесли калоши ей:
Две правые – дырявые,
Две левые – хорошие.

В конце концов получилась история о лошади, которая жалеет хорошие калоши. Рена историю одобрила. Тогда, не предупреждая автора двустишия о галошах, я отнес стихи о лошади в редакцию харьковской областной молодежной газеты. Мне очень хотелось, чтобы начинающий детский поэт Рената Муха поскорее увидела свое имя в печати и поверила в свои силы. Но Рена, увидев два имени над опубликованными стихами, неожиданно расстроилась: «Это бессовестный антиплагиат! Пожалуйста, убери с лошади мою фамилию. И больше не зачисляй меня в соавторы, когда будешь упоминать в стихах калоши или слова, которые рифмуются с калошами!» Так появилось стихотворение «Глупая Лошадь», которое позже вошло в книгу до-подлинных переводов с английского и дало книге название.

— Стихи всегда пишутся по велению сердца?

— Стихотворение «Куда уехал цирк» было написано по заказу. Валерий Харченко, с которым мы были знакомы по студенческой самодеятельности, а потом работали вместе в НИИ, стал кинорежиссером и однажды пригласил меня в свою съемочную группу на должность переводчика со взрослого языка на детский. Он ставил фильм о мальчике и цирке. Цирк гастролировал в городке, где жил этот мальчик. Малыш подружился с клоуном, полюбил цирк, но гастроли закончились… Валерию нужны были стихи для песни-прощания. Я жил в атмосфере съемок, был «в материале», и Валерий заказал мне стихи. «Куда уехал цирк?» – это строчка, которую подарил мне «заказчик». Правда, редактор фильма «Фантазии Веснухина» стихи забраковала. Но лет через семь талантливый композитор Владимиру Быстряков положил их на музыку. И одно время его песня была весьма популярна – во многом благодаря проникновенному исполнению Валерия Леонтьева.

— Скажите, а стихи для детей писать сложнее, чем для взрослых? Или не сложнее, а – иначе?

— Пожалуй, не сложнее, но именно иначе. У меня редко появляются стихи для взрослых, но отличия я сейчас, после того как подумал над вашим вопросом, вижу. Во-первых, огромное множество стихов для детей возникает по внутренне принятому автором «социальному заказу», полученному от конкретных близких детей, реже – детей вообще. Многие из этих произведений так и остаются «одноразовыми», стихами к случаю или «для внутреннего потребления» в семье или в компании. Мне кажется, что с «детскими стихами» такое случается в сотни раз чаще, чем со взрослыми. Во-вторых, почти всегда сочинение стихов для детей требует от автора настроя на игру. Это могут быть разные игры – игры с образами, игры со звуками, игры с движениями или действиями (когда эти действия сопровождаются стихами), игры с сюжетами. Даже стихи для бессловесного младенца требуют от автора настроенности на игру – на игру в общение с собеседником, который не владеет речью. Сочинение для детей – это игра: тут распускаешься, погружаешься в свою игру, чувствуешь себя ребенком и получаешь удовольствие от игры. Без оглядки на критику, без самокритики, «внутреннего редактора». А если время, отпущенное на сочинение, ограничено, это только помогает сочинять, потому что отвлекает от самооценки. Мне думается, что по этим двум причинам «детским» авторам труднее отбирать стихи для публикации, чем взрослым. «Конкретные» дети-слушатели обычно знают сочинителя и живут общей с ним жизнью, а потому без труда понимают его, даже если он говорит невнятно, неточно или даже неверно. Поэтому у автора возникает иллюзия того, что он понятен и интересен всем детям-читателям-слушателям. А ведь свой ребенок порой вообще не стремится понимать стихи; ребенку важно, что взрослый обращается к нему не «по делу», а ради общения, ради игры.

Вот тут, пожалуй, можно обобщить. «Детские» стихи сочиняются играючи, но при их оценке (при авторской самооценке) требуется тройная проверка. Автор должен превратиться во взрослого, который читает ребенку. И, одновременно, в ребенка, который слушает чтение взрослого. И еще взглянуть на читающую пару со стороны, чтобы на себе проверить, что именно увидит в стихах взрослый читатель и как в его исполнении воспримет стихи ребенок. Только такая проверка позволяет надеяться, что автор отсеет неудачные стихи и строчки. Самуил Маршак написал когда-то, в марте 1963 года: «…будьте еще строже в отборе не только целых стихотворений, но и отдельных строф и строк. Как народ запоминает самые совершенные, самые удачные пословицы, песни, считалки, – так должен отбирать у себя самое крепкое и запоминающееся поэт, пишущий для детей. Свобода, причудливая игра должны сочетаться со строгостью…»

— А вообще, хорошее детское стихотворение должно нравиться взрослым? Или это – два разных мира?

— Хорошее детское стихотворение непременно должно нравиться взрослым. Хотя бы потому, что без участия взрослого стихи не попадут к ребенку. Тут, на мой взгляд, высшим достижением поэзии для детей оказываются «двухадресные» стихи, в которых текст содержит два содержания – одно для ребенка, другое для взрослого. Такие стихи нередко встречаются у Бориса Заходера:

Как это принято у змей,
Кусают за ногу
Гадюки,
А потому
При встрече с ней
Берите, дети, ноги в руки!

И пятилетнего малыша, и взрослого порадует стихотворение «Гадюка» из «Мохнатой азбуки». Услышав его, они, вероятно, улыбнутся оба. Но услышат они разные стихи, улыбнутся разному. Дошкольника рассмешит нелепый совет: держать ноги в руках, когда проходишь рядом с гадюкой, чтоб она не укусила. А взрослый оценит иронию автора и порадуется наивной реакции ребенка, его смеху и веселью.

Детское стихотворение непременно должно нравиться взрослым еще и потому, что дети – доверчивые читатели. Они докритичны. Ярче всего это заметно, когда читатель еще в бессловесном возрасте: младенцы, не освоившие речь, воспринимают и переживают не стихи, а взрослого, читающего эти стихи. Они резонируют переживаниям взрослого. Поэтому дитя может быть довольно читательским общением с папой даже тогда, когда папа, склонившись над коляской, читает вслух спортивную газету. Но, обманывая себя и ребенка, взрослый вредит малышу: он мешает формированию литературного вкуса у ребенка. Скажется это позже, когда, научившись читать, ребенок не станет читателем. Тут снова приобщу к нашему разговору Маршака. Самуил Яковлевич еще в 1962 году отвечал на ваш вопрос так: «Детские стихи должны проверяться дважды. Одна проверка – это сами дети. Вторая – взрослый человек с тонким вкусом. Если стихи нравятся и тем, и другому – все в порядке. Если только взрослому, это, вероятно, не детские стихи. Но если они нравятся только ребенку, это не стихи вообще, это халтура».

— Вы, детские поэты, ощущали ли себя отдельной «компанией», не пересекаясь с взрослыми?

— Я никогда не чувствовал и не чувствую себя членом компании детских поэтов. Не знаю даже, бывают ли такие компании, «цеха». Возможно, в Москве, в Питере… Но в Харькове, где я жил, почти не было пишущих для детей.

— А не было к вам такого… пренебрежительного отношения, дескать: «Ну, это детская поэзия, это несерьезно…»

— Да, вот это было – со стороны некоторых маститых «взрослых» писателей. Не помню, какой великий советский украинский писатель, член приемной комиссии Союза писателей, доказывая, что мне не место среди профессионалов, называл мои детские книжки «мэтэлыками», мотыльками… Но факт запомнился.

 

— Скажите, вы проверяли свои стихи на собственных детях?

— Дочке я читал свои стихи. Как правило, только что сочиненные или даже импровизированные. Именно читал – для общения, а не проверял на ней. Но иногда получал неожиданный отклик. Однажды, когда кормил годовалую Олю, прочитал ей «Усталый поезд» и услышал: «Иссо!» То есть: «Еще!» Вот, запомнил на всю жизнь. Зато иногда я проверял сочиненное на своих студийцах, а чаще – во время выступлений перед незнакомой аудиторией.

— Есть ли в детской поэзии какие-то табу? О чем писать нельзя?

— Это индивидуально. У меня есть несколько «не моих» тем, которые для меня табу. Но не потому, что о них нельзя писать детские стихи. Это темы, о которых я не способен написать, не чувствую «социального заказа» или не нахожу, как за них браться. Это тема смерти, всякие физиологические процессы. Я знаю, что есть, например, сказки о том, как какой зверь какает. Но мне как-то не хочется на такие темы писать. Не моя это игра.

— Вы ощущаете себя поэтом – или детским поэтом?

— Я не ощущаю себя поэтом. Порой у меня «случались» (по Вознесенскому) лирические стихи. Например, баллада о Марии-Анне, прекрасную музыку к которой написал Сергей Никитин. Но это бывало считанные разы. Я – пишущий педагог, детский писатель, но не поэт.

Уже в эту субботу, 26 мая, в Хайфе в арт-кафе TAILS Вадим Левин расскажет все, чего не рассказал в интервью Евгению Когану. Страница мероприятия в Фейсбуке. Запись обязательна!

Евгений Коган

Почти двадцать лет в журналистике научили обращать внимание на мелочи; три с половиной года литературным редактором в издательстве Corpus – понимать тонкости книгоиздания; три с половиной месяца в Израиле – каждый день узнавать что-то новое.