Кристофер Костиган. Исследуя Святые места

«Loca sancta lustraturus»
(«Исследуя Святые места»)
Часть I: Кристофер Костиган

«Мой дорогой сэр!
Ради Бога, пришлите мне какие-нибудь лекарства, и в первую очередь рвотное. Я не могу подняться с постели, и если я проведу ещё две подобные ночи без помощи или без медикаментов, вам придётся что-то со мной делать!
Ваш
(подпись) К.К.»

С этим письмом, нацарапанным неверной рукой, некий мальтиец на измученном коне вечером третьего сентября 1835 года появился у дверей дома преподобного Джона Николайсона. До этого он отчаянно и тщетно пытался привлечь внимание губернатора Иерусалима. Возможно, кого-то ещё. Мы знаем только, что до Николайсона мальтиец добрался лишь через сутки после того, как выехал из Иерихона. Добрый датчанин немедленно поднялся, взял все лекарства, бывшие у него под рукой, и всю ночь скакал вместе с мальтийцем в Иерихон…

За двадцать пять лет и пять месяцев до этой знойной ночи на другом краю мира, на Томас-стрит в городе Дублин, в семье владельца вискокурни Сильвестра Костигана и Кэтрин Костиган (в девичестве Фитцмонт) появился третий сын. Двенадцатого мая 1810 года в ирландской церкви св.Катерины, где столетиями Костиганы принимали в семью одних и отправляли в последний путь других, мальчика окрестили Кристофером.

Да будут благословенны консервативные европейские устои! Google Street View нашёл для меня и церковь, с двенадцатого века стоящую на той же улице с тем же названием, и адрес вискокурни Сильвестра Костигана – Томас-стрит 161/162. Более того: как на месте языческих храмов древности воздвигались потом христианские церкви, так по адресу вискокурни Костигана сейчас стоит пивной заводик компании «Гиннесс». Преемственность традиции, как преемственность святости.

В девятилетнем возрасте Кристофера, опять же в соответствии с семейными традициями, отправляют в католическую школу в Клейне. В шестнадцать он стоит у смертного одра отца, и тот берёт с мальчика обещание продолжить изучение теологии в иезуитском колледже. Собственно, будущая жизнь, казалось, предопределена: домик священника среди живописных зелёных холмов и каменных оград, приходская церковь, яблочный сидр. Книги с замысловатым старинным шрифтом и сладковатым запахом кожаных переплётов. Размеренный путь к старости…

Но в двадцать пять лет Кристофер Костиган срывается с места и едет на Восток. «Исследовать Святые места», — говорит он маме и друзьям.

Ну то есть не так всё страшно, — наверное, думает мама. — Многие британцы путешествуют сейчас в Иерусалим. Не то что лет 20-30 назад; более того, там уже есть британская христианская миссия; мальчика встретят, помогут, присмотрят, поводят по Иерусалиму и окрестностям с гидом и переводчиком. Мир вокруг, наконец-то, стал благоустроен и безопасен, – должно быть, считает наивная ирландская мама.

Экзюпери писал, что дороги нас обманывают. Ведя от одного населённого места к другому, они создают иллюзию обжитости нашей Земли. Дороги жмутся к городам, садам и полям, и путник, видя лишь эти облагороженные места, считает, что такова вся наша планета. Только покидая спасительные, но лживые ниточки проторенных троп, мы «открываем истинную основу нашей земли, фундамент из скал, песка и соли, на котором, пробиваясь там и сям, словно мох среди развалин, зацветает жизнь».

В августе 1835 года Кристофер появляется в Бейруте. Никому ничего не объясняя, он покупает небольшую лодку, нанимает слугу – бывшего матроса-мальтийца, перевозит морем эту лодку в Аккру, далее по суше в Тибериас, и вдвоём они отправляются в путь.

Вниз по Иордану.

На лодке.

Через неспокойную пустынную страну, где каждый встречный с большой долей вероятности может оказаться бандитом.

Туда, на юг, к Мёртвому морю, таинственному, страшному и неисследованному. Туда, где Авраам разговаривал с Лотом. Где дочери Лота совершили инцест, а жена превратилась в соляной столп. Где «обрушил Господь на Содом и Гоморру дождь серы и огня» …

Цель – провести картографические, гидрологические и гидрографические исследования, и промерить лотом глубину Мёртвого моря на всём его протяжении. Как спустя много лет изумлённо писал Эрнест Мастермэн, Костиган «в августе – сентябре 1835 г. попытался в одиночку сделать то, что двенадцатью годами позже истощило ресурсы дорогостоящей и тщательно экипированной экспедиции Военно-Морского Флота США».

Почему? Зачем?

Я пытаюсь представить себе этого мальчика. Хорошо воспитанного, скромного, прилежного, сдержанного, как и подобает питомцу иезуитского колледжа.

Правда, в семейном анамнезе – не только приличные буржуа; пассионариев тоже хватало. Один Костиган, например, принимал активное участие в антибританском мятеже 1798 года.
Старший брат Кристофера Джон переписывался со знаменитым адмиралом Бьюфортом. Не просто адмиралом – известнейшим гидрографом, между прочим. И вращался в кругу, близкому — внимание! внимание! – к сэру Вальтеру Скотту.

Думаю, с почти стопроцентной вероятностью можно утверждать, что пятнадцатилетним подростком Кристофер запоем читал и перечитывал только что опубликованный роман великого шотландца «Талисман, или Ричард Львиное Сердце в Палестине».

А там вот оно, вот же, на самой первой странице: «Любовь к путешествиям охватила все слои общества и привела подданных Британии во все части света. Греция, влекущая к себе памятниками искусства, борьбой за независимость против мусульманской тирании, самим своим названием, Греция, где с каждым ручейком связана какая-нибудь античная легенда, и Палестина, дорогая нашему сердцу».

Мальчик, прячущий северную страстность характера за северной же замкнутостью, читает дальше.
При свече долгими вечерами, подпирая щеку ладонью.

Забравшись в развилку ветвей огромного граба при свете закатного солнца.

«Палящее солнце Сирии еще не достигло зенита, когда одинокий рыцарь Красного Креста, покинувший свою далекую северную отчизну и вступивший в войско крестоносцев в Палестине, медленно ехал по песчаной пустыне близ Мертвого моря, там, где в него вливает свои воды Иордан. У этого внутреннего моря, называемого также «озером Асфальтитов», нет ни одного истока.

С раннего утра странствующий воин с трудом пробирался среди скал и ущелий. Затем, оставив позади опасные горные ущелья, он выехал на обширную равнину, где некогда стояли древние города, навлекшие на себя проклятие и страшную кару всевышнего. Когда путник вспомнил об ужасной катастрофе, превратившей прекрасную плодородную долину Сиддим в сухую и мрачную пустыню, он забыл усталость, жажду и все опасности пути. Здесь когда-то был земной рай, орошаемый многочисленными ручьями. Теперь же на этом месте расстилалась голая, иссушенная солнцем пустыня, обреченная на вечное бесплодие.

Путник вздрогнул и перекрестился при виде темных вод, так непохожих на воды других озер: он вспомнил, что под этими ленивыми волнами лежат некогда горделивые города. Могилы их были вырыты громом небесным или извержениями подземного огня, и море скрыло их останки; ни одна рыба не находит приюта в его пучинах, ни один челнок не бороздит его поверхности, и оно не шлет своих даров океану, подобно другим озерам, как будто его страшное ложе лишь одно способно хранить эти мрачные воды. Как в дни Моисея, вся местность вокруг была «покрыта серой и солью: ее не засевают, на ней не растут ни плоды, ни трава». Землю, подобно озеру, можно было назвать мертвой: она не производила ничего, что хоть отдаленно походило бы на растительность. Даже в воздухе нельзя было увидеть его обычных пернатых обитателей: их, по-видимому, отгонял запах серных и соляных паров, густыми облаками поднимавшихся из озера под действием палящих солнечных лучей. Облака эти временами напоминали смерчи и гейзеры. Испарения клейкой и смолистой жидкости, называемой нефтью, которая плавала на поверхности этих темных вод, смешивались с клубящимися облаками, как бы подтверждая правдивость страшной легенды о Моисее.

Солнце заливало ослепительно ярким светом этот пустынный ландшафт, и все живое словно спряталось от его лучей».

«…ни один челнок…»

А ведь это вы, сэр Вальтер Скотт, направили мысли и мечты юного Кристофера к Асфальтовому морю! Просто за руку привели.

Только вот совсем плохо было у Костигана с тем, что мы сейчас называем логистикой. Отправляясь в путь, он совершил все ошибки, которые только можно было сделать.

Например, вышел на маршрут в конце августа. В августе! Когда по всей стране, а в Иорданской долине особенно, жара стоит такая, что лёгкие отказываются принимать и усваивать раскалённый воздух.

Когда Иордан, и так отнюдь не Миссисипи, совсем мелеет и превращается в череду порогов, банок и водопадов.

Через три дня, совершенно выбившись из сил, Костиган и его спутник вынужденно отказываются от продолжения водного пути, во время которого, говоря словами Мастермэна, «они были более в воде, чем на ней». Костиган отправляет почти весь свой багаж и почти все припасы в Иерусалим и нанимает бедуинов с верблюдом. Обалдевшие бедуины, не знающие слова «оксюморрон», но отчётливо понимающие его суть при виде лодки в пустыне, грузят судёнышко на равнодушного верблюда, и партия продвигается к югу посуху.

В какой-то момент… Но опять слово Мастермэну:

«По дороге он избежал ограбления исключительно потому, что нападавшие, видимо, сочли его сумасшедшим. Когда группа враждебно настроенных арабов готовилась атаковать, конь Костигана понёс его, отчаянно жестикулирующего, галопом прямо на них, в то время, как вся его партия развернулась и пустилась наутёк! В Иерихон он явился ободранным и потрёпанным, но неустрашённым: посетив Иерусалим и кое-что подправив, в конце августа он приступил ко второму, гораздо более несчастливому, этапу своего исследования».

Дальше пусть говорит Джон Ллойд Стефенс, американский адвокат. Именно он восемь месяцев спустя прошел по следам Костигана. Именно благодаря ему, мы досконально знаем, что с ним произошло.

Пусть говорит Стефенс, потому что я не могу: перехватывает горло от сострадания и жалости.

«…в течение восьми дней они совершили полный тур по озеру, ночуя каждый раз на берегу за исключением одной ночи, когда, заметив на горах каких-то подозрительных арабов, они предпочли спать в лодке на расстоянии, превышающем дальность полёта пули. Они двигались зигзагом, пересекая и вновь пересекая озеро несколько раз; и каждый день через каждые 6 футов они бросали лот, двигаясь по прямой линии; они обнаружили, что дно каменисто и находится на неравной глубине, причём, глубина бывала разной даже на расстоянии, равном длине корпуса лодки; иногда лот доставал со дня песок, такой же, казалось, как тот, из которого были сложены горы вокруг; однажды они не достали до дна в месте, где поднимались пузыри на поверхности охватом в тридцать шагов вокруг них, и это было похоже на источник; а как-то раз они обнаружили на берегу горячий сернистый ключ… У лодки, когда она была пустой, осадка оказывалась на ладонь выше, чем в Средиземном море; каждый день с девяти до пяти было смертельно жарко, а по ночам поднимался северный ветер и разводил волны хуже, чем в Заливе Львов (в Средиземном море на южном побережье Франции; отличается коварными внезапными ветрами – прим. переводчика)».

На западном берегу моря в районе Эйн-Бокек Костиган исследовал древние развалины, уверенный, что нашёл руины Содома и Гоморры.

Как там у Вальтера Скотта?

«Могилы их были вырыты громом небесным или извержениями подземного огня, и море скрыло их останки».

Стефенс: «…они чрезвычайно страдали от жары, но первые пять дней Костиган сидел за вёслами в свою очередь; на шестой день у них иссякла вода, и Костиган сдался; на седьмой день они принуждены были пить морскую воду…»

Понимаете? Они варили себе кофе на воде Мёртвого моря!

Израильский профессор-нефролог Михаил Фридлендер в 2003 году писал, что Костиган был обречён именно с этого момента. А слуга-мальтиец пил кофе в гораздо меньших количествах, чем его хозяин.

Мастермэн: «Теперь их страдания стали ужасающими. Они не осмелились из-за бедуинов причалить к двум или трём покрытым зеленью участкам берега, где можно было запастись водой. В этом они, несомненно, перестраховывались, и это оказалось фатальным. Оба страдали от лихорадки; однажды Костиган, который никогда ранее не занимался греблей, вынужден был целый день работать вёслами, в то время, как его слуга трясся в лихорадке на дне лодки

Наконец, на пятый день они достигли северного берега, будучи в ужасном состоянии. Там не было воды, чтобы утолить яростную жажду. Лихорадка достигла наивысшей степени, они оба опухли из-за воды Мёртвого моря, которой они непрестанно поливали свою одежду. Следующую ночь и большую часть дня они не могли пошевелиться. Но в конце концов слуга двинулся к Иерихону. Более семи раз он терял сознание; через несколько часов мучительного пути он достиг цели и отправил помощь своему несчастному хозяину. С большим трудом Костиган был взгромождён на лошадь и доставлен в Иерихон, где его приютил в своей лачуге один из арабов. Это было 2 сентября 1835 года. Вечером того же дня от послал своего слугу в Иерусалим обеспечить помощь губернатора».

Как вы помните, для того, чтобы хоть кто-то отозвался на отчаянную мольбу, понадобились сутки. И ещё ночь бешеной скачки от Иерусалима к Иерихону.

«Целый день был потрачен, во время палящей песчаной бури, на изобретение средств доставить несчастного больного в Иерусалим. Никакие обещания или угрозы не могли подвигнуть ленивых иерихонских арабов пробудиться к действию, ни одного не удалось уговорить помочь нести носилки.
В конце концов, по предложению одной старухи, выказавшей более добросердечия и ума, чем все мужчины, два мешка соломы были прикреплены по сторонам седла, образовав выемку на лошадиной спине. В неё была постелена меховая накидка, а на шее лошади закрепили пару диванных подушек, на которых покоилась голова мистера Костигана. Около 9 вечера партия двинулась с пациентом, откинувшимся на импровизированном ложе, двое мужчин поддерживали его ноги, а третий вёл коня. Началось утомительное путешествие с многочисленными остановками; в Иерусалим прибыли в 8 утра. Здесь исследователя ожидало удобное место для отдыха в Каса Нова, и его посетил личный врач паши. Но на следующий вечер лихорадка вернулась с удвоенной жестокостью, и в понедельник, 7 сентября, в 3 ночи он испустил последний вздох. Останки его покоятся на кладбище Латинского Конвента. Импульсивный и отважный, Костиган погиб из-за нехватки хотя бы капли предвидения и приготовлений».

Умирая, в краткие моменты прояснённого сознания Кристофер Костиган говорил с окружающими о разных вещах. Кроме одной. Он ни словом не упомянул о своём злосчастном путешествии.

Стефенс: «К сожалению для интересов науки, у него всегда была привычка слишком полагаться на свою память. После его смерти миссионеры в Иерусалиме не нашли упорядоченного дневника, но всего лишь краткие заметки на полях книг, такие нерегулярные и озадачивающие, что они ничего не смогли из них извлечь».

Понимаете?

После всех мук и трудов. Ни одной заметки. Ни одного рисунка, ни одного результата промеров, выполненных с таким напряжением. Ни клочка бумаги. Совсем. Ничего.

Ничего?

Восемью месяцами позже Джон Стефенс прибыл в Иерихон.

Он искал там мало-мальски пристойный ночлег: иерихонские лачуги обладали, в лучшем случае, тремя стенами высотой со средней руки забор.

Наконец, о радость: Стефенс обнаружил нечто о четырёх стенах! Вселившись в халупу, он с изумлением понял, что четвёртой стеной служила деревянная лодка.

Так Стефенс впервые узнал о Костигане. Зачарованный мужеством молодого человека, его несчастливой судьбой и тем, что вырванные у Мёртвого моря ценой жизни сведения пропали, он сделал всё, чтобы восстановить то, что сделал Костиган. Стефенс разыскал в Бейруте слугу-мальтийца, подробно расспросил этого, как оказалось, наблюдательного человека. С его слов составил карту перемещений Костигана.

А главное – опубликовал свои записки о нём.

Взволнованные этими записками, к Мёртвому морю потянулись другие исследователи, лучше подготовленные и более удачливые.

Спустя 12 лет Линч, возглавивший экспедицию ВМС США, нанёс на карту побережья Мёртвого моря мыс имени Костигана.

Все эти путешественники шли, ведомые тем же неудержимым любопытством, с тем же благородным безумием, под тем же девизом: «Loca sancta lustraturus».

Девизом, который выгравировала на могильном камне Кристофера Костигана его мама…

А чуть позже на гладкой таинственной поверхности снова появилось судно – каноэ Джона Мак-Грегора «Роб Рой».

Но это уже совсем другая история.

Вот она.

Зоя Брук

По образованию биолог. Больше всего на свете люблю учиться, путешествовать и рассказывать. В какой-то момент поняла, что профессия гида идеально совмещает в себе все три любимых вида деятельности. Поэтому я гид по Израилю.