Дмитрий Дейч: «Во всем виноват Гребенщиков»

Преподаватель тайцзицюань, илицюань, цигун и медитации чжигуань, писатель Дмитрий Дейч рассказал совладельцу книжного магазина «Бабель» о том, как Борис Гребенщиков помог ему заинтересоваться Древним Китаем, о том, в чем «цимес» чтения «Книги перемен», и еще о том, что жизнь в мире порядка отличается от жизни в мире хаоса.

Когда и, главное, почему вы заинтересовались древними китайскими текстами?

Всё началось, как ни удивительно, с Бориса Борисовича Гребенщикова. Мне было 12 лет, когда в семье появился магнитофон, и – среди прочего – какие-то полуподпольные, жуткого качества записи «квартирников» — Гребенщикова, Цоя, Майка Науменко. Если с Цоем и Майком сразу сложились ровные «приятельские» отношения, то Гребенщикова я буквально боготворил, как способен боготворить рок-звезду наивный провинциальный подросток. Я мог слушать по сто пятьдесят раз кряду одну и ту же песню, и всякий раз находить для себя нечто новое. В этих юношеских, туманных, псевдодекадентских (и довольно слабых на мой сегодняшний вкус) стихах было полным-полно скрытых цитат: скрытых не потому, что Борис Борисович их прятал, а потому, что источники были совершенно неизвестны широкой публике. Сам он с удовольствием рассказывал, кто такой «начальник фарфоровой башни», каким образом «дракон приземлился на поле» и при каких обстоятельствах «благоприятен брод через великую реку», и довольно скоро я был инфицирован вирусом китайщины – как оказалось, пожизненно. Так пасынок советской системы образования, для которого прежде радикальнейшим чтением были Пастернак, Мандельштам и Булгаков, дорвался до великой китайской традиции. Книг не было в свободном доступе, но они существовали в природе – стало быть, их можно было раздобыть. «Дао Дэ Цзин», «Чжуан-цзы», «И Цзин» прочно вошли в мой повседневный обиход. Каждая находка была сродни результату сложного детективного расследования: отчаяние, поиск, переписывание от руки четырёхсотстраничных томов под пристальным (и не всегда доброжелательным) взглядом советских библиотекарей, подпольный клуб боевых искусств… Я по-настоящему болел Древним Китаем, изъяснялся туманными цитатами, корчил из себя подвижника-неформала, кичился знанием «приёмов кун-фу», выпендривался и получал заслуженных «люлей» от усталых советских граждан. В 1980-х появились исследования отечественных синологов: сборник «Дао и даосизм в Китае», работы Владимира Малявина «Гибель древней Империи» и «Чжуан-цзы». Я до сих пор время от времени перелистываю эти книги – уже не ради содержимого, а ради тех чувств, которые подростком испытывал, когда впервые взял их в руки. Таким образом, моё «почему» во многом совпало с моим «как»: я, в числе прочих сверстников, мечтал выбраться из «светлого советского» настоящего, и Древний Китай просто вовремя подвернулся под руку.

Как вы изучаете эти книги? Вы читаете и сравниваете разные переводы? Читаете научную литературу? В конце концов, учите китайский?
Я действительно изучаю китайский язык, но приступил к этому сравнительно недавно, поэтому совершенно не полагаюсь на свои скудные познания в этой области. Я – не китаист, не исследователь, не учёный и даже не популяризатор науки, хотя в качестве лектора пользуюсь исключительно научными источниками, и, смею надеяться, мои лекции отвечают самым строгим критериям синологии, пусть и в её «популярном» изводе. Я ничего не выдумываю, не додумываю, не интерпретирую в свете эзотерических воззрений и не пытаюсь сравнивать несравнимое или делать далеко идущие выводы из разряда «иероглиф卜(бу) похож на руну «лагуз», следовательно…» Я – преподаватель так называемых «внутренних» искусств – тайцзицюань, илицюань, цигун и медитации чжигуань. В своей работе преподавателя я столкнулся с насущной проблемой: самая суть китайских «внутренних» искусств целиком и полностью покоится на фундаменте традиционной китайской культуры, и для того, чтобы постичь логику происходящего на занятиях, имеет смысл познакомиться с этой культурой, хотя бы в общих чертах. В течении тринадцати лет я пытался так и эдак привить своим ученикам интерес к традиционной китайской культуре и понял, что обычные лекции в режиме «говорящая голова» выполняют эту задачу на твёрдую троечку. И тут пригодилась моя «гражданская» профессия: до последнего времени я преподавал «внутренние» искусства по вечерам, а с утра, как миллионы моих соотечественников-израильтян, спешил на «кормящую» работу. Работал я дизайнером, вначале специализировался на печатной продукции, но в последние десятилетия под давлением профессиональных обстоятельств стал дизайнером широкого профиля: в моём арсенале – анимация, изготовление видеороликов, интернет-сайты, и прочие медиа-продукты. Два года назад я принял решение отставить в сторону «гражданские» занятия и посвятить себя исключительно преподаванию и литературе (к тому времени я был автором шести художественных книг и готовил к изданию седьмую).

Цикл лекций «Китайская библиотека» появился на свет в результате эксперимента: я решил, что лекцию в идеале нужно готовить как медиа-спектакль. Воплотить идеал в жизнь мне удалось лишь после того, как я окончательно решил порвать с прежними профессиональными обязательствами, и у меня появилось время и энергия на безумные эксперименты. С тех пор я сочинил пять таких лекций. Каждая из них готовится около месяца, за этот месяц я успеваю прошерстить с десяток книг по теме, просмотреть километры видеоматериала. Каждый слайд претерпевает множество изменений, каждый видеоролик сохраняется в пяти-семи версиях, при этом большая часть уже готового материала отбраковывается. Я сам микширую (а иногда и записываю) саунд для каждого выступления, общий сюжет и побочные сюжетные линии за время подготовки успевают измениться многократно.

В эту пятницу, 13-го апреля, в Хайфе в кафе Tails в 19.00 мультимедийная лекция Дмитрия Дейча «Книга Перемен. Дело мастера Бо». Запись по телефону 058-798-09-09. Подробности о мероприятии здесь

Я понял, что, когда речь идёт о традиционной китайской культуре, мало – ОБЪЯСНИТЬ, нужно – ПОКАЗАТЬ, а если нет других средств – СПЕТЬ И СПЛЯСАТЬ (шучу (почти…)). Таким образом эти медиа-лекции больше похожи на выступления TED, чем на университетские занятия, где лектор чертит иероглифы на доске, а студенты на задних партах режутся в тетрис. Я не даю своим зрителям-слушателям продыху, я (как бывший дизайнер – если дизайнеры бывают «бывшими») хорошо знаю, как «работает» человеческое внимание, и таким образом к концу лекции даже самые неискушённые зрители начинают понимать, что такое «гексаграмма» и как она устроена, что именно сказано в первом чжане «Дао Дэ Цзин» и почему так трудно перевести это на любой современный язык, включая современный китайский.

Насколько я понимаю, «Книга перемен» — важнейший из древних китайских текстов. В чем заключается его ценность и значимость?
Прежде всего И Цзин – не «Книга Перемен», а «Канон Перемен», и это многое объясняет. Понятие цзин (канон) представляет собой метафору ткацкого дела: иероглиф 經 изображает прочные вертикальные нити для создания ткани. Канон – не просто «книга», ведь каждый из канонических текстов – своего рода «столп», на котором покоится фундамент китайской культуры. При этом И Цзин, как утверждает профессор Кобзев, не просто канон, а «наиболее авторитетное произведение канонической литературы, стоящее во главе «Тринадцатиканония» («Ши сань цзин») и «Пятиканония» («У цзин»), оказавшее фундаментальное парадигматическое воздействие на всю культуру традиционного Китая и сопредельных стран».

Вообще, «Книга перемен» — это сборник баек, справочник по фэн-шую, принадлежность для гадания?
Менее всего И Цзин похож на «сборник баек», поскольку в этом тексте совершенно отсутствует то, что мы могли бы назвать «сюжетом» в обыденном понимании этого слова. Не может И Цзин также выступать в качестве «справочника по фэн-шую», хотя мы могли бы сказать, что фэн-шуй (как и китайская музыка, философия, боевые искусства, астрономия, медицина и прочие науки и искусства) пользуется И Цзином в качестве теоретического базиса для своих построений. Что касается гадания: есть предположение, что И Цзин сформировался в результате древних «гадательных практик», которые, вообще говоря, мало напоминают современные представления о том, что такое «гадание» и зачем оно в принципе нужно. Сегодня многие используют И Цзин именно что для «гадания» в общепринятом смысле слова – для «разъяснения» будущего или, как говорит один известный китаист, ради «управления миром». Мне лично представляется, что любая попытка «управления миром» есть «управление управителем», причём в самом ничтожном смысле. А использование И Цзин в качестве «принадлежности для гадания» равносильно использованию микроскопа для забивания гвоздей.

Зачем вообще человеку с европейской системой ценностей читать «Книгу перемен»? В чем, что называется, цимес?
Разговор этот напоминает мне сюжет из новостей: охотник кенийского племени Масаи в ответ на вопрос, умеет ли он читать и писать, задаёт ответный вопрос интервьюеру: «А в чём, что называется, цимес?» (ну, может, не «цимес», а – что там, у них в Кении…) Интервьюер путается, бледнеет, пытается объяснится, у него ничего не выходит – просто потому, что сокровенный смысл культуры можно объяснить лишь на языке культуры, и никак иначе… В конце концов кенийский воин с жалостью и изрядной долей презрения добавляет: «Вы в самом деле думаете, что можете предложить истинному Воину и Скотоводу племени Масаи ваши жалкие и невразумительные представления о необходимых умениях?» Конец цитаты. Если серьёзно, ответ на ваш вопрос мог бы ответить также на любой вопрос из списка: «Зачем слушать музыку? В чём, что называется, цимес?»; «Зачем читать Шекспира? В чём, что называется, цимес?»; «Зачем смотреть кино? В чём, что называется, цимес?»; «Зачем нам Лувр? В чём, что называется, цимес?»; «Зачем жить, если можно умереть? В чём, что называется, цимес?» Я к тому, что ответ на этот вопрос не имеет сугубо китайской специфики, он имеет отношение к вам лично и вашей картине мира.

Вы можете сказать, что после прочтения «Книги перемен» вы изменились? Если да, то – как именно?
И Цзин невозможно «прочесть» (как невозможно «прочесть» математику или физику), его можно изучать. Изучение И Цзин, в определённой мере, – это изучение языка, кардинально отличающегося от всех существующих, прямой путь к расширению картины мира, причём в самом буквальном, даже физиологическом смысле слова. О том, что язык во многом определяет восприятие – со времён Гумбольта, – хорошо знает европейская наука, а в последние десятилетия появились исследования нейробиологов, доказывающие, что различные языки позволяют носителям в буквальном смысле слова ВИДЕТЬ по-разному окружающий мир. Я не буду на этом подробно останавливаться (уверен, что интересующиеся способны самостоятельно «нагуглить» достоверную информацию на этот счёт), скажу лишь, что, например, журнал Cognition с начала 1990-х публикует подобные исследования, и мы теперь совершенно точно знаем, что корейцы – по сравнению с европейцами – больше обращают внимания на то, как вещи соединяются друг с другом, а японцы предпочитают группировать предметы в соответствии с материалом, из которого они сделаны (в то время как европейцы ищут подобие формы). Так вот, изучение И Цзин приводит к тому, что ты видишь порядок там, где люди, с И Цзин глубоко не знакомые, видят хаос. Важное уточнение: когда я говорю «видеть», не имею в виду «верить» или «думать». Это подобно тому, как любитель Шёнберга видит (воспринимает, слышит) в додекафонии разновидность порядка, в то время как неискушённый слушатель – всего лишь «сумбур вместо музыки». Что это означает в буквальном, бытийном смысле, объяснить в двух словах я вряд ли сумею – как рыба не сумела бы объяснить нам что значит «дышать жабрами». Единственное что могу совершенно определённо сказать: жизнь в мире порядка отличается от жизни в мире хаоса кардинально.

Иллюстрация: портрет Дмитрия Дейча, автор — Татьяна Папушева

До встречи 13-го апреля, в Хайфе в кафе Tails в 19.00 осталось всего три дня!

Мультимедийная лекция Дмитрия Дейча «Книга Перемен. Дело мастера Бо». Запись по телефону 058-798-09-09. Подробности о мероприятии здесь.

Евгений Коган

Почти двадцать лет в журналистике научили обращать внимание на мелочи; три с половиной года литературным редактором в издательстве Corpus – понимать тонкости книгоиздания; три с половиной месяца в Израиле – каждый день узнавать что-то новое.