Была бы я Герцлем или Бен-Гурионом, назвала бы нашу страну Хахатуль

Прочитав в интернете 7, 15 и 23 удивительных факта об Израиле, мы собрались уезжать. Туда, где лауреаты Нобелевской премии едят хумус на улицах, лучшая медицина в мире лечит фурункулы и ангину, и ещё много чего про инвестиции, стартапы, арбузы без косточек и хваленую израильскую взаимовыручку, которая, ясен пень, к русским тоже относится.

Это до меня потом начало доходить, что Израиль – не только колыбель мировых религий, это ещё и ближневосточная столица геев, президентов за тюремной решеткой и медицины, которая спасает только от смерти.

Мне хотелось быть очень интеллигентной. Ещё не сойдя с трапа самолета, я заготовила историю нашей репатриациии, которую я рассказываю своим выросшим, а пока ещё совсем даже не зачатым детям. И в этой истории должна была быть часть о том, как мы ехали молодые, без денег, с чемоданом книг в страну, в которой ни разу не были ни мы, ни даже те, кого мы знали. И все в этой выдуманной истории обернулось правдой. Особенно про деньги и чемодан с книгами. Бунин и Толстой хорошо перенесли полет. А вот адаптацию не очень. Особенно тяжело было Пастернаку. Зато Чапек, Зощенко и Искандер до сих пор хохочут с полки. Потому что смех помогает выжить. Даже если он неуместен.

Хахатуль — так наш преподаватель иврита в синагоге в стране исхода учила нас произносить на иврите «кот». Она была неправа. И за это мы ей благодарны. Потому что если бы я была Герцлем или Бен-Гурионом, так бы и звали нашу страну — Хахатуль. Потому что здесь не выжить без этого. Когда смешно, тогда светлее и легче. И мы смеялись. Мы очень много смеялись над собой по приезде. И это помогало выжить и не вернуться обратно.

Меня потом много раз убеждали, что неразумно это ехать за семь вёрст киселя хлебать, что Биби плохой и недалекий, и что все нормальные давно уже уехали, и тут такой низкий уровень всего, что даже совок становится землёй обетованной.

Знаете, бывает, заходишь в гости, а в дверях тебя встречают «бывшие гости», они уходят, а ты как бы им на смену пришёл погостить. Это дежавю у меня потом много раз повторялось, когда каждый твердил, что надо валить отсюда. И валили. И валят. Ты приезжаешь, а они уезжают. И хочется сто раз приезжать, сто тысяч раз приезжать, чтобы заполнить эти мертвые души. Чтобы земля Патриархов и Халуцим была не пустыней, а землёй бульваров и аллей. Чтобы мы прощали ей все, за что уезжаем.

У нас нет патриотизма. У нас есть страсть. Страсть к Эрец Исраэль. Потому что патриотизм — это политика, границы, президент, партии и митинги. У нас есть Земля, святая и обетованная, у нас есть народ, вынесший каменные скрижали из Синайской пустыни, у нас есть 2 тысячи лет скитаний, 6 миллионов погибших в газовых камерах, у нас есть гордость за отбитые армии врагов, и у нас есть счастье жить в стране, которая существует ради нас.

Да, Господи, мы давно и ни разу не сионисты. И это тяжкий грех перед Тобой. Мы левые и правые. Мы правые и неправые. Как будто это не мы шли к Тебе через расступившееся море, дикую пустыню и нерушимые стены Иерихона. Ты Сам нёс нас сюда на крыльях самолета. Но мы больше не хотим есть манну небесную. Мы разучились это делать тогда, когда высушили последнее болото и посадили последний цитрусовый саженец в Саронской долине.

У нас уже есть дети. Им ещё рано слушать про чемодан с книгами, два доллара в кармане и про нашу молодость. Но мы садимся с ними на пол, и они знают, где на большой глянцевой карте маленького Израиля находится Иерусалим, Мертвое море, Тель-Авив, Кинерет и Иудейская пустыня. Они не понимают, хорошо или плохо судить солдата, убившего террориста, чем плоха наша медицина и сколько Сара Нетаньяху тратит государственных денег на живые цветы. Потому что дети живут не в государстве Израиль. Дети живут в Эрец Исраэль.